Связующая нить

***

Вопреки ожиданиям, порождённым случившимся в раздевалке, паранойя подкрадывается к нему далеко не сразу — паранойя решает устроить между ними состязание. Выигравшему — все лавры, проигравшему — вертел и эмоциональное истощение. Идёт, Рин? — Идёт. Не понявший такого поворота — и сути монолога — Саэ вопросительно приподнимает бровь, но Рин — чернее сажи, нефти и своих скрытых намерений — уже толкает стеклянную створку ладонью, неслышно выбираясь на свет из лабиринтов бетонных нор. Паранойя чувствует свежий запах геля для душа из-под плотной синтетической ткани его олимпийки, и выскальзывает из коридора следом за Саэ, который вроде как и непричастен, а вроде как и прямая — и единственная — причина происходящего. Рин же без него не Рин, а кто-то там ещё. Некто с другим именем, фамилией, гражданством и семейным древом на нахзаце фотоальбома. Рин без Него — не помешанный на чувствах безумец, не убеждённый лжец — вы ведь слышали о лжи во спасение? — и вообще не на своих двоих, а в керамической баночке в колумбарии. Да, Рин без Него не дожил бы даже до начальной школы, и паранойя не смогла бы вонзить когти в его окрепшую, длинную шею. Но вот они здесь. Все трое. Рин молчит, Саэ тоже, а она преследует свою цель так, как дóлжно преследовать разыскиваемого Интерполом преступника, нацепившего на себя пояс со взрывчаткой — осторожно и неотступно, то бишь. Человеческое зрение не способно рассмотреть её призрачный силуэт в закопчённом смогом воздухе посреди вечерней улицы, кишащей людьми, но богатой фантазии Рина хватает, чтобы представлять. Представлять и предполагать, что она, его личная паранойя — это острые тени на углах домов, лоснящаяся краска придавленных к бордюрам автомобилей, мерцание заката на стеклянных витринах и блики в узорах зрачков случайных прохожих. Никто из здоровых, правильных людей не знает, но Она везде. Она — как неназванное, жуткое, несущее горе божество — всевидяща и всемогуща, и власть её — не ограниченная ни парламентом, ни гражданским обществом — способна дотянуться даже туда, где Саэ предстаёт перед Рином абсолютно нагим, покорным и ласковым. Рин ненавидит её за то, что она настолько сильна. Она ненавидит Рина за то, что он всё ещё держится. Рин знает, что она про это знает. Она знает, что про это знает Рин. Так и живут: Саэ либо притворяется, либо не догадывается вовсе, Рин старается не впадать в крайности, а она идёт на штурм только тогда, когда он совершенно не готов отбиться. Идёт на штурм, как солдаты из лошадиных внутренностей, прописывает тараном в солнышко, давит коленом на горло — чтобы он, Рин, не рыпался больше положенного, — после чего берётся мучить. Наверное, в этот раз всё тоже пойдёт по отработанному сценарию: сначала Рин разнервничается и сорвётся, и паранойя под шумок загонит его в комнату. Потом она защёлкнет изнутри замок и привяжет его к ноутбуку проводными наушниками. Скажет, мол, это домашний арест, никакого самосаботажа, ты и сам всё понимаешь, поэтому не рискуй, и Рин, несмотря на некоторые возражения, чуть-чуть поддастся и пропадёт с радаров. Административный запрет на его передвижение продлится до тех пор, пока Саэ не исчезнет из зоны досягаемости загребущих рук своего младшего брата. Или тарифной зоны в Убере, ждущего своего часа в папке с бесполезными приложениями в смартфоне, что в принципе синонимично с первой формулировкой. — Ты бы видел своё лицо сейчас, — бесцветно сообщает Саэ, облокачиваясь на цветущий рекламой бок вендингового автомата. — Я уже достаточно его видел, — вяло отбивает Рин, бегло пересчитывая мелочь в ладони. Разумеется, он не настолько пессимист, чтобы считать себя отпетым неудачником во всех аспектах жизни, но если паранойя атакует его сейчас и напомнит, что их с Саэ лица собраны на одном конвейере, то он, вероятно, просто-напросто сдохнет от разрыва сердца. И нет, Рин ни капли не расстроится от своей скоропостижной смерти. Во-первых, трупам категорически похуй. Во-вторых, тут ничего не попишешь — такие уж у паранойи радикальные методы. Быстрые, техничные и точные, не иначе как позаимствованные у саркомы кости в терминальной стадии. В потной ладони гремит металл, узкая щёлка монетопрёмника поглощает железку за железкой. Зрачки Рина затравленно буравят цифры на счётчике. Саэ рядом не греет — облучает, и лёгкая жажда понемногу заменяется желанием вывернуться наизнанку. На его кроссовки там, или на свои, или на обе пары сразу, лишь бы не выглядеть таким больным в переносном смысле. Лучше уж острая лучевая, банальное отравление, ну или терминальная стадия, на худой — и самый драматичный — конец. Там ведь почти как у них с Саэ, да? Стоит только попробовать поверить в себя, в светлое будущее, в долгожданное искупление собственных грехов — да в любую херь, на которую принято возлагать надежды — как тебя раздавят. Раз — и всё. Фенита ля комедия, хрустите костями вместо попкорна. — Эй. Дашь мне попить, неженка? Зубы звучно закусывают металлический бортик, Рин хлопает глазами, покадрово прослеживая движения тонких губ своего брата. — Попить? — Да, — согласно приоткрываются они. Рин подвисает. Ощущения такие странные, будто в черепушке, скрытой за тёмными, сырыми после душа волосами, сейчас взорвётся процессор. Саэ не видит искр, всеобщей паники и голубых экранов — Саэ заламывает руки на груди, выгибает шею, обнажая и натягивая самые уязвимые жилы, и смотрит. Светит своими серыми проталинами под густыми ресницами, будто он такой же больной. Смертельно-больной. Неправильный. Рин отказывается верить в то, что они оба являются самыми худшими братьями на планете, но не может не признать, что ему на долю секунды чудится, словно в этом языке тела есть что-то от откровения. — Ладно, не неженка, а Рин, — выдавливает Саэ, отталкиваясь плечом от автомата под рёв выхлопных труб и треск поворотных механизмов в башке своего младшего брата. Щёки последнего бросает в жар и в холод, потому что Рин, тошнота царапает глотку вместе с виноградными пузырьками, потому что передать банку означает втянуть Его в непрямой поцелуй. Саэ заглядывает в поплывшие глаза брата с немым вопросом. Создаётся впечатление, будто он здесь самый бедный, несчастный и без лишней йены в кармане. — Я тебя упрашивать должен? Нет. Вообще-то нет. Рин чуть хмурится своим честным мыслям, обнимает газировку ладонью и отупело наблюдает за тем, как чужие ногти стучат по конденсату, зеркаля сказанное их хозяином неразборчивой морзянкой. Медные волосы стекают по худым щекам, когда Саэ наклоняется и выглядывает на него из-под ресниц. — С каких пор ты стал таким жадным? Так безрассудно-близко. Хоть бери и целуй, хоть тащи в подворотню и трахай, хоть делай вид, что вы никогда не ссорились. Так двусмысленно, потому что жадность и Рин — понятия взаимодополняющие. Пауза между ним и Саэ затягивается рыболовными сетями. Паранойя выжидательно укрывает угловатые плечи саваном, Рин непроизвольно сглатывает, и его чёрное, уродливое сердце ломает рёбра на пути к чужому — неважно, живому или мёртвому. — Пей, не обляпайся, — наконец говорит он. Говорит тихо, хрипло и сдавленно, прежде чем пихнуть банку в ладонь брата и увильнуть от его чрезмерно проницательного взгляда. Пей, жуй, наслаждайся тем, что остаётся от Итоши-младшего и вникай, что паранойя — расчётливая дрянь. Имей она чёткое физическое воплощение, такое же запоминающееся, как у Саэ, стоящего на соседнем квадрате с видом отпетого мизантропа и украденной у Рина содовой, последний бы даже помахал ей ручкой. Спустя пару минут последующего путешествия до дома — зря попёрлись пешком, зря вообще попёрлись вместе — она определённо решает проверить Рина на прочность и притворяется потерявшимся туристом. Врёт про то, что ей усраться как важно узнать дорогу до ближайшего фотогеничного храма у авторитетного местного, который балакает на английском почти как свой. — Поможете? Пожалуйста. Что же, Рину приходится состроить из себя порядочного человека, горделиво приосаниться и, мазанув глазами по Саэ, присосавшемуся к той несчастной жестянке, начать с Ней диалог. Открыть карты на телефоне, загораживая главное меню от любопытных глаз — ну или не очень любопытных, вывеска булочной кажется Саэ куда интереснее, — потыкать в поисковые строки и помахать пальцами то в одну, то в другую сторону, вырисовывая примерную схему. Спросить — чисто из вежливости, чисто чтобы удостовериться, что Саэ их не слушает, — зачем и почему так поздно, ведь на закате стоит глазеть не на статуи Будды, а на задницы хостес в приватках Кабуки-Тё. Это — элементарная вежливость. Ни больше, ни меньше. Рина просто воспитали — Саэ воспитал, кстати — так, что он умеет притворяться нормальным и даже способным вести диалоги с посторонними. — Вы бы могли рассказать мне про этот город? — Мог бы, но в другой раз. Обычная схема. Надёжная, как швейцарские часы и вечная, как вопросы мироздания. Вот в руку упирается дорожный знак, вот зрачки Рина вскользь задевают чужие. — Понимаете же, что я не могу пойти с вами? Паранойя улыбается. — Да, конечно же. У вас на редкость превосходный английский. Дура. Льстивый комплимент бесплодно шлёпается о глухие баррикады вокруг поросшего мхом дзота, Рин сверкает глазами в узкий просвет бойницы и щетинит тёмные брови. Мерзкая и наивная дура. Хотел бы он иметь возможность ощетиниться автоматическими турелями и превратить её тело в истекающее кровью решето, но проклятая Япония лишила его и этой возможности, проебав Вторую Мировую. — …Давайте по нашей теме, — механически говорит он, старательно не акцентируя внимание на том, с каким свирепством разевает пасть персональная бездна под его ключицами. У вас превосходный английский, блять. А ещё чего? Глаза, волосы и наверняка член, да? Внутренний голос как бы невзначай уточняет у Рина, почему он продолжает находиться здесь, если настолько зол? Чего ради он тянет резину, когда рядом находится почти его Саэ, который явно важнее незнакомцев и незнакомок? Зачем же, Рин? Алгоритм твоих действий же не упирается в попытку вызвать у него ревность? Или в этом как раз и заключается твоя задумка? Как бы то ни было, Рин не успевает удариться в рефлексию. Вместо этого он внезапно раскаивается в содеянном и сваливает от Неё совсем уж по-заморски — не откланявшись и не попрощавшись. — Почему так быстро? — уточняет Саэ в свою трофейную банку, когда они сворачивают за угол. Рин не отвечает вслух, но про себя произносит щелочное «она неправильно на меня смотрела». — Даже нет. Не смотрела. Пялилась. Работающий на пределе возможностей мозг синхронизирует увиденное с записанными в памяти значениями и высылает в центр принятия неутешительный, максимально хуёвый вывод: когда Рин думает о Саэ, глядя в зеркало ванной, его упоротые глазища отливают таким же нездоровым, взбудораженным блеском. — …Ну, поздравляю. Тебя только что пытались клеить, — чересчур непринуждённо заключает Саэ, вышвыривая пустую банку в урну у кафе, и самые худшие догадки Рина обо всём и сразу подтверждаются, оседая ядовитыми парами где-то в схлопнувшихся лёгких. Клеить, значит. Ему всё равно, значит. — Ты разве не понял этого? Иностранки очень падкие на азиатов, особенно на симпатичных и вежливых японцев, — наседает Саэ снова, сияя в закатном солнце спустившимся с неба проповедником. Рин — создание явно адское, подземное, не приспособленное жить среди людей и их хранителей — багровеет, точно лакмусовая бумажка. — Прекрати нести эту чушь. Саэ привторно удивляется. — Я что-то не так сказал? Морской ветер качает его тонкие, почти невесомые волосы, по кончикам которых разливаются красные огни светофора. Они безо всяких прикрас намекают на существующие запреты и ценность молчания, но Рин готов поклясться, что ему плевать. — Ты сейчас буквально сказал мне, что я должен был тебя бросить и пойти с ней знакомиться, — встряхивает он руками и тут же тянется к своему лицу, чтобы содрать со щёк стремительно тлеющий эпителий. Саэ закатывает свои отвратительно-красивые глаза, читая действия Рина, как приписку про меры предосторожности в самом низу инструкции. — Не переиначивай, — говорит. — Я просто сказал тебе, как есть. Ты ей понравился, и это совершенно нормально. Ладно, допустим. В этом есть рациональное зерно. Но Рин с рациональностью враждует от рождения, поэтому, если рассматривать фразы Саэ в качестве своеобразного краш-теста на выдержку, то он проваливается по всем фронтам — чёртов братец вскрывает защитные рефлексы Рина, точно ржавую консервную банку. И даже не смотрит на её содержимое. Как Она не смотрит. Виски пронзает тупая боль, ноги обращаются в железистую биомассу, а побледневшие пальцы тянутся к висящим поверх олимпийки наушникам. Рин надувает грудь и не берётся говорить и спорить. Влажные подушечки отстранённо мнут резиновые накладки, чтобы поубавить накал эмоций там, где они рискуют прорваться сквозь свежие прорехи в защите. Тем не менее, его взгляд — такой ледяной и грозный, но готовый растаять и обратиться тёплым ливнем в любую секунду — всё так же преданно и красноречиво скользит по чужим скулам, кадыку и ключицам. Паранойя ставит на проигрыш — Рин ещё никогда не шёл в наступление с таким заметным рвением, у Рина нет опыта и практики, — но Саэ почему-то не реагирует, хотя наверняка чувствует невидимые касания на своей коже. Он наверняка чувствует, как они заползают под одежду и распарывают сдерживающие их нити, скользя туда, куда скользить нельзя. Самая главная нить — та самая связующая — режет кожу на пару с желваками, Рин трёт язык о нёбо и точит зубы о зубы, потому что подобные вещи нельзя игнорировать. Он хочет было высказаться — и про это вопиющее хамство, и про подсознательную неприязнь ко всем, кроме Саэ, который его тоже, между прочим, сейчас очень сильно бесит, и про то, что ему, Рину, не нужны никакие девушки, потому что Саэ не родился этой самой девушкой, — но тупо не находит подходящих слов. Нет, правда, это элементарно бесполезно. Саэ не поймёт, пока не посмотрит на мир его глазами — телепатия, ментальная связь и прочая срань не передадут весь спектр чувств, которые испытывает Рин, думая о том, что не имеет никакого морального права объясниться. — …Хорошо, я понял, она не в твоём вкусе, — разводит руками Саэ, по-прежнему глядя куда-то вдаль. А затем для чего-то перетаскивает солнечные очки к переносице, скрывает свои лазурные радужки за линзами, и для добавляет это идиотское «ну, жаль, у вас могли быть красивые дети». Рин вспыхивает, шлёт его на хер и уходит вперёд, мечтая о перфомансе с самосожжением.