Связующая нить

***

Одеяло, точно кевларовые пластины, принимает на себя основную атаку. Высокая плотность плетения нитей помогает отразить первый акустический удар, пух и перья ощипанного и освежёванного кем-то гуся самоотверженно встают на пути у удара следующего. Какая поразительная преданность для глупого животного — служить родине даже после смерти. — Вы нихера не понимаете?! Да, а что? Сонный Рин, по самую макушку окопавшийся под подушками и пододеяльником, плотно набитым птичьими запчастями, не сразу понимает, что творится во внешнем мире. — Ты не говорил нам! Как это вообще… Что «вообще»? Нервная система дёргает Рина, как шарнирную куклу, тянет нитку за ниткой, катая непослушный мешок с костями туда-сюда по матрасу. А затем, не дождавшись должной реакции, вконец психует и принимается колошматить каждый сустав и связку, чтобы двуногий выблядок, организмом которого ей приходится заниматься каждый сучий день, вскочил с постели без единого шанса опомниться. К несчастью для центра принятия решений, Рин — он же изврат, педик, чёртова истеричка и упрямый баран, — вообще не из тех людей, кто внемлет подобным аргументам. — Можно ведь было спросить?! Действительно. — Как?! Кто мог подумать? Ну… Тоже верно. Брови задумчиво хмурятся, Рин рефлекторно пинает пяткой воздух, больно трёт нос о ткань и тихо, едва уловимо мычит. Нейронные связи не умеют говорить, не знают языка жестов и не могут встать с транспарантами у края кровати, но он и без этой хуйни уже соображает, что что-то вне его берлоги идёт не так. — …Неужели у вас не хватило смелости хоть раз подумать об этом?! Просто подумать, почему я здесь?! Или вы думаете, что у меня в жизни не бывает проблем?! До боли знакомый голос срывается на сдавленный, низкочастотный вой, сотрясая сейсмоустойчивые стены, тонкую дверь и двойные стеклопакеты в оконных рамах. Секунда — и вой тысячекратно множится, дребезжит в изоляционных материалах под обоями, уходит сквозь громоотводы в землю, в асфальт, фундамент и канализацию, после чего добирается до грунтовых вод, и — блять, всё Токио должно слышать этот глубинный скрежещущий звук, должно, иначе зачем это всё, зачем сам Рин и его больная психика, зачем мечта о нелепой случайности, о всемирной катастрофе, о последней встрече с Саэ, — наконец-то пускает трещины по всей Камакуре. Ещё пару на удивление долгих мгновений, через которые тектонические плиты надломятся, поднимут цунами и сместятся на десяток миль от прежних координат, а высящуюся над домом Итоши Фудзи располовинит надвое, точно шоколадный десерт с присыпкой. Надо встать с кровати, просто встать с кровати для того, чтобы узреть собственными глазами, как из этого разлома, вопреки ожиданиям всех, кто потом посмотрит видеоролики очевидцев, вырвется не карамельная патока, а буйная лава. Алая, как раскалённая медь, как Его волосы на рассвете, как Его ресницы в свете потолочных ламп и дисплеев телефонов, алая, как щёки стоящего у обрыва Рина, мечтающего обратиться в пепел по соседству с причиной своей болезни. Когда крики в коридоре переходят в состояние первозданного хаоса, из которого удаётся вычленять лишь отдельные, особо эмоциональные реплики, Рин уже не спит, пребывая в состоянии полуготовности к вступлению в конфликт. Это же так просто, лихорадочно думает он, вжимаясь виском в простынь, дурно пахнущую то ли его спермой, то ли затхлой морской тиной. Всего пару шагов к коридору. Можно даже наощупь. Дальше — схватиться за дверную ручку. Распахнуть глаза и прессованные опилки. Схватить за плечи. Закрыть собой. Сдавить так, чтобы собственные кости сложились в свинцовый панцирь. Брошенный у эпицентра событий, буквально на самом его отшибе, Рин планирует быстро — так же быстро, как собирают вещи под рёв сирен, раскаты взрывов и шум крови в ушах, — выскочить из комнаты, но все его нелепые планы спасти — ситуацию, себя, того, кто кричал, а кричат не просто так, на крик есть причина, особенно в случае Саэ, — обрывается хлопком двери. Дом погружается в звенящую тишину. Создаётся впечатление, что в ней можно разобрать гул моторов на ближайшей автостраде. Через шесть ударов сердца Рина доски отзываются шуршанием родительских тапочек, лестница — весом их стареющих, слабых тел. Из соседней комнаты же, наоборот, не раздаётся ни единого шороха. Руки расшвыривают нагретые Рином завалы, рёбра до хруста распирает перепадами давления, пылевые клещи щекочут нос, то и дело подбивая чихнуть. Однако чихать сейчас, ровно как и обозначать своё присутствие, строго воспрещается — слишком рано и оттого палевно. Так что Рин всего-то и делает, что садится на краю постели, упирается кулаками в край матраса, и медленно, настороженно наклоняет голову. Не думает, а слушает, глядя под дверную щель из-под спутанной чёлки с чуткостью дикого зверя. Если считать то пространство, что осталось без его зрительного внимания — Рин подразумевает всё, находящееся за перекрытиями, вне его комнаты, — чем-то в духе места битвы, то она была определённо проиграна всеми её участниками. Если считать скромную площадь коридора — всего-то в пару квадратных метров — местом реальной катастрофы, то ему, Рину, скорее всего предстоит разгребать последствия и давать интервью корреспондентам, а потом мучиться от моральной травмы и ночных кошмаров. А если битва и катастрофа произошли одновременно, и погиб сам Рин, одна из сотен тысяч его версий, неразрывно сшитых с Саэ в его неисчислимых версиях, то высока вероятность того, что этот Саэ окажется нормальным. Тем самым Саэ, что не брезгует Рином, не сплавляет его к случайным девкам, не уклоняется от касаний, да и в целом, пожалуй, не считает своего младшего братишку омерзительным куском дерьма. Разумеется, Рину не впервой сравнивать уровень личной предельной полезности с планкой чьих-то отходов жизнедеятельности. Там, где Саэ ходит и светит мобильником в поисках загранпаспорта, Рин бьётся темечком о клочья пыли и зажимает фонарик резцами в поисках воздуховода. Помнится, он и прежде, до их ссоры, не поднимался выше отметок тех позолоченных кубков с печатными наклейками вместо гравировки. Только имеет ли это значение, раз уж он двинул кони и переродился в ебучем Зазеркалье? Вдруг он сейчас находится на том слое амальгамы, где Саэ — не высокомерная, горделивая сука? Вдруг конкретно здесь, на этом крохотном участке реальности, он позволяет Рину переступать грань? В таком случае, он точно разрешает хватать себя за горло, лизать свои скулы, шею и ключицы с таким рвением, с каким маньяки сдирают с трупов кожу. А раз у них, в теории, тут доходит аж до предварительных ласк, то спросить — просто спросить, ничего другого, Рин не почистил зубы и не надел своё лучшее бельё, — будет легче, чем спрятать использованные салфетки от матери. Примерно с такими мыслями Рин нашаривает тапки и слетает с постели по чёткой траектории, без запинок и лишних сомнений. Плевать, что от лишних эмоций горит лицо, потеют ладошки и противно тянет яйца — благодаря трусам, пижамным штанам с карманами и длинной футболке Рин защищён втройне. За окнами всё ещё ночь. В коридоре, точно в заброшенной выработке, царит непроглядный, туманный мрак, рассеиваемый лишь слабым светом из-под двери напротив. Можно представить, что потолок над ней подпирают закопчённые балки, а Рин, такой стрёмный, ненормальный Рин вьётся около неё встревоженным древним духом. Имей он способность видеть и чувствовать абсолютно все связующие нити, оплетающие его конечности, наверняка бы завыл от боли. Ну или развалился бы на части, как тот чёрный коп из Резидента в коридоре с лазерами. Расширенные в темноте зрачки шарят по полу, напарываясь на стыки между досками, поднимаются вверх, огибают замочную скважину, и закономерно перепрыгивают на сферический блик внизу дверной ручки. Рин жмурится и нервно сглатывает. Вытирает ладони о ткань на бёдрах. Неслышно поправляет её, волосы, сползший ворот футболки. Жесть какая, Ками-сама. Он идёт разговаривать с братом, которого ненавидит из-за того, что хочет трахнуть. Он бы, может, и рад спасовать снова, спрятаться, молча побеситься на Саэ, себя и их взаимоотношения, но существует такое понятие, как «надо», и в случае с Саэ оно всегда, сколько Рин себя помнит, безотказно на нём работало. Как бы это объяснить… С «надо», в принципе, начиналась сама его жизнь. Осознанная жизнь. Та жизнь, где он больше не пробовал случайно попасть под колёса, сломать шею на лестнице или порезать руки о битое стекло в переулке. По-сути, именно из-за пресловутого «надо» он сейчас — и до сих пор — здесь, а не в колумбарии или в лесу самоубийц. И, самое важное, всё то же «надо» путём нехитрого алгоритма снова привело к единственному возможному результату — к Саэ. Ради Саэ, вернее. Без Саэ, как без постоянной величины, нет ни резона, ни результата в дальнейших действиях. Свет в комнате внезапно гаснет, и осязаемая в своей плотности тьма наваливается на плечи Рина тяжестью мешков с песком. В нос забивается фантомный запах метана, отчаянные крики канареек и одинокие голоса погибших шахтёров. По ногам и мешковинам скользят потоки грязной воды со стен, стопы утопают в глине, но Рин стоит, Рин держится, Рин знает, что это — напускное, тысячи тысяч других вселенных, где он всё ещё жив, но так же близок к смерти. Аварийные лампы в третьей реальности тревожно мерцают, Рин из первой реальности чернеет и вздувается под обломками собственного дома, пока чудом выживших соседей эвакуируют на вертолёте, а Рин промежуточный, живущий здесь и сейчас, обещает себе, как бы это ни звучало, жить. Костяшки левой еле-еле бьются о косяк, костяшки правой рассекают воздух и врезаются в кожу под плавные щелчки механизмов в замке. Создаётся ощущение, что шелестит вовсе не металл, а вены, лопающиеся под слоями кожи Рина. Вот настолько это стрёмно — пытаться загребать жар собственными руками после полугода паузы. Впрочем, зимой он загребал руками снег. Никакого жара и акта самосожжения, в отличие от того, что творится с Рином теперь. Но он только что пообещал. Жить. — Саэ? — тихо и одновременно решительно окликает Рин, частично просовываясь на чужую территорию. Окно наполовину зашторено, и сгорбленный силуэт Саэ на кровати виден достаточно хорошо в тусклом уличном свете. Что же, это возможность. На редкость удачная. Рин позволяет себе выровнять дыхание, сцепить руки на пояснице, придавить дверь собственной спиной, и пойти ва-банк: — Я проснулся от того, что вы с родителями ругались. Что произошло? Варианта исхода пока что два — либо Рина выгоняют нахер прямо на этом моменте, либо принимают если не с объяснениями, то хотя бы в обход словесной перепалки. Сердце подступает к глотке, пальцы ковыряют скол на двери, опилки врезаются под ногтевые пластины. Рин ждёт. Саэ качает головой, фыркает себе под нос — типа, тебя не учили не соваться туда, куда не положено? — и тут же принимается шебуршать руками по одеялу. — На каком моменте ты начал подслушивать? — неожиданно нелогично — в первую очередь, для Рина — вопрошает он, параллельно перекидывая подушки к изножью постели. Они не пересекаются взглядами, но младший Итоши готов поклясться, радужки Саэ сейчас крошатся на мириады осколков. — Ответь без вранья, чтобы я понимал, послать тебя на хер или объяснить как есть. Несмотря на саму постановку фразы, в хриплой, глухой интонации не прослеживается привычной ядовитой колкости. Ковырнув напоследок скол, Рин отталкивается от двери затылком. Не сводя пристального, настороженного взгляда с Саэ, подходит ближе. В потолок бьёт синеватый свет — братец нашаривает ничто иное, как мобильный. На экране виднеется дефолтная заставка, на осунувшемся лице Саэ — грубый отпечаток усталости и рваные, острые тени на скулах, в мелких мимических морщинах на лбу и под глазами. В самих глазах, кажется, не виднеется ничего — ни лазурного берега, ни морских водорослей, ни обточенного волной стекла. Рин моргает. Иллюзия не растворяется. Неужели так и выглядит бездна на месте Фудзи? — Ладно, — снова подаёт голос Саэ. — Если хочешь узнать, подойди сюда. Что? Наблюдающий за братом Рин резко стопорится и чуть не глотает собственный язык. Предложение присоединиться не вписывается в известные ему рамки. Пугает. Подумать только, Рин, которого не пугают казни сирийских гражданских, позорно вжимается позвонками в дверной косяк и мотает взгляд из угла в угол, опасаясь расставленных по комнате растяжек. Саэ точно хочет раздавить его. Саэ точно создал новый метод. Саэ, он… — Ты идёшь? — терпеливо зовёт он, двигая одеяло в сторону пригласительным жестом . — Давай, я не буду орать, с меня хватило, — не оборачиваясь, продолжает Саэ, заставляя тени на потолке трясись в подобии танца Макабр или того хуже. Прежде яркий медный волос кажется почти седым, почти мёртвым, похожим не на скопление мелких проводков, а на спутанную, утратившую свои свойства сеть, и задержавший на нём глаза Рин отказывается принимать эту реальность. Но, тем не менее, послушно идёт туда, куда его направляют. Послушно садится рядом с Саэ, стараясь не вклиниваться в личное пространство дальше, чем по всем канонам позволяется лезть несносному младшему брату. Шею слегка печёт, потому что это всё равно гораздо ближе, чем было раньше, гораздо интимнее, взрослее, Рин пригибается, пряча идентичные братским глаза за чёлкой, и осторожно пялится на подтянутые лодыжки. На острые коленки. На похудевшие, но всё ещё массивные ляжки, спрятанные под свободными шортами. Он скачет зрачками по тонким волоскам, спускаясь обратно к икрам, облизывает щиколотки и внутреннюю сторону бёдер, попутно теребя внутренности карманов штанов и изнанку щёк. Рот наполняет металлический привкус, когда Саэ просовывает мобильный под волосяную шторку и призывно встряхивает ладонью. — Возьми и прочитай. Это выписка из клиники. Рин выполняет заданное действие на автомате. Повторяет. Почему-то не хочет читать дальше первой строчки — вместо этого возвращает взгляд к чужим коленям, воровато тянется к ним свободной рукой, касается кожи левого в самом центре, и резко забывает дышать. Сидящий рядом, сидящий почти вплотную Саэ не отстраняется — наоборот отрывает ногу от пола, позволяя ощупать гладкий, вертикальный шрам. Рину кажется, что они оба распадаются на атомы, пока за шторой, прямо на месте Токийской агломерации, вздымается гигантский ядерный гриб. Саэ не замечает апокалипсиса, не замечает омерзительного, совершенно неуместного стояка своего младшего брата — Саэ усмехается и слабо хлопает руками, обдавая скулу могильным холодом. — Вот так вот получилось, братец, — говорит он, пока по коже Рина бегут мурашки. Мурашки то ли от их внезапной близости, то ли от нахлынувшего на него ужаса.