Сага о ветре

Комья земли зашуршали, посыпались у старой просевшей могилы. Ветер усилился порывами, со свистом метаясь по тёмным развалинам башни неподалёку, бросал редкие слезливые капли, то ли были они, то ли нет. Могилу раскапывали изнутри, будто давно погребённый там покойник вздумал выбраться наружу. Она заворочалась, подрагивая, как живая плоть в родильных судорогах. Могильные пласты дёрна вдруг вспучились волнами и треснули, разрывая сухожилия намертво переплетённых корней и травяных отростков. Из провала выпросталась рука, затем вынырнула голова. Кто-то оттуда сел в щели ямы, осыпая песок вперемешку с земляными крохами. Улеглись, застелив спину, спутанные седые волосы, свесились клоками на лицо. Вместо трупной гнили пахло только сыростью лежалой земли, и обволакивал сладковатый аромат белых лилий, ненароком придавленных костлявой ладонью. На худых пальцах с длинными, запавшими и почернелыми ногтями жёстко выпирали сочленения суставов. Но оголённый костяк в ветреных сумерках обретал новую, мертвенно-бледную кожу. И остов под лохмотьями, нарастая мускулами, воплощался в человеческий облик. Оживший мертвец слепо пошарил по крупному камню в изножье. Никаких следов надписей, даже стёртых. Он вдруг резко обернулся, из-за плеча сверкнув призрачной зеленью глаза, прислушиваясь. Сквозь завывание ветра донеслись отголоски пьяной ругани и жалкого лошадиного ржания. Опять ощупью в глубине могильного провала ладонь привычно обхватила костяное косовище, извлекая наверх внушительную косу. Тускло белевший оголённый череп у её широкого ножа восставший покойник огладил почти любовно. Нахлобучив себе до бровей старую рыбацкую шляпу, он наконец поднялся и побрёл к кладбищенской ограде, кутаясь в потёртый, истлевший по низу, плащ. Непрочно ступали отвыкшие ходить ноги, словно ветер нёс тёмную тень в сумеречной мгле. — Пошла, пошла, старая кляча! Когда уже сдохнешь, — изрыгая похабную ругань, какой-то оборванец снова махнул бичом по выпирающим рёбрам тощей лошадёнки. Она почти застонала, не в силах вытянуть шаткую телегу, увязшую в грязи. — Продай её мне, и повозку, — приглушённый голос в стороне соткался из шума ветра, низкий и осипший, тем не менее, раздался отчётливо, затекая прямо в уши, проникнув под кожу. Осёкшийся на полуслове живодёр явно не ожидал застать здесь кого-то в этот час. Он потянулся за блеснувшей серебром монетой, упавшей к ногам. Но оцепенел перед мрачной фигурой жнеца с косой, что заслонила проём кладбищенской калитки. — Ты… — и поскользнулся, свалился навзничь в грязь колеи от тележных колёс, опутавшись поводьями. — Анку! — последнее, что он выдохнул хрипом; влажно хрустнули его проломленные рёбра под копытом оступившейся лошади. Анку́ — вернувшийся к живым мертвец, вестник неотвратимой смерти. Жнец тихо приблизился, вглядываясь в умершего, показалось, смутно знакомого. Всплыло из тумана памяти: это было последнее живое лицо, только намного моложе тогда, мелькнувшее перед взором в той жизни, когда уже падал в тёмную бездну… Всё верно, опустевшая могила не будет долго стоять пустой — в неё очень скоро ляжет кто-то другой вместо прежнего обитателя. И его плечи содрогнулись от сухого, точно скрип костей, прерывистого смеха, слившегося с шорохом ветра. Когда-то его называли Лисом. …Смех прокатывался под закопчёнными балками, ненадолго перебивая разговоры завсегдатаев кабачка на окраине. — Ловили его не раз, но он ведь сквозь пальцы утекал. Вон однажды взяли его раненого, будто совсем помирал, запросил покаяния перед смертью, да обмолвился про свой клад с золотом, если ему, значит, исповедника приведут. Ну, святое дело! А где искать, время было позднее, и поблизости ни монастыря, ни часовни. Подобрали какого-то бродячего монаха, из тех, кои подаяние собирают, колокольцами звякают. Оставили с ним наедине для исповеди… Немного погодя вышел монашек, капюшон наглухо, ещё обронил, мол, «сулил золотые горы, а у самого только бубенцы позолоченные», — с тем и ушёл. Парни не сразу поняли, спохватились — а там вместо умирающего лежит их монах с кляпом во рту, связанный, в одном исподнем, и между ног у него, в самую душнину, воткнуты те его благовестные колокольцы на палочке. А Лиса уже след простыл. — Ещё и сказал про бубенцы! — снова весёлый хохот в дымном угаре, под стук кружек с тёплым элем. — Ну, Лис пройдоха! — А как он посадил в колоду с мёдом торговца, в чьём доме на него засаду устроили… Тоже не промахнулся! — Говорят, он плохо кончил, — подметил кто-то, чуть затихло веселье. — Это как посмотреть: с одной стороны, он погиб как воин, в бою и с оружием в руках, а с другой… не то столкнули его, не то он сам спрыгнул с кручи. Тёмная история, — отвечавший призадумался, и остальные примолкли. — У меня тогда ещё борода не росла. Хоронили мы павших в той битве, наскоро, и его закопали, как других, у замка. Имени его не осталось, нам, простым людям, откуда это знать, ничего, одно прозвище. Положили ему в ноги пустой камень. И оплакать его некому… Неприкаянный. Лучше было замуровать его под церковной стеной, или сжечь и прах развеять. — Погоди, его как сюда занесло? — Жена его отсюда родом, он не запросто её получил, честно выполнил все условия. Но её отец, сущий дьявол, пришёл на его землю, всё у них залил кровью, и дочь свою не пощадил. Каким чудом там уцелел Лис, неведомо, вот после он и навёл шороху по обе стороны моря, с каждым причастным поквитался: кого — в колоду с мёдом, а кому и голову с плеч… Только здесь споткнулся, нашёл свою смерть. Беседа потекла не так беспечно, как терпкое питьё, меж теснее сгрудившихся приятелей. — Не к ночи бы об этом поминать, поговаривают ещё, будто для мести он заложил свою бессмертную душу, и после смерти нет ему покоя, — понизил голос до полушёпота очередной рассказчик. — Слыхал я, кому он явится, тот непременно умрёт. А вернётся он, когда на его могиле зацветут белые лилии… — Будет тебе страхи нагонять! Все мы умрём в свой час, — ухмыльнулся один из собеседников, закусывая эль сухой рыбой. — А лилии на нашем кладбище отродясь не росли, не приживаются, либо вытопчут их. Ну, вылезло там в углу малым кустиком, цветёт уже четвёртый день, и ничего! В той могиле, небось, уже кости в труху истлели. Его короткий хохоток поддержали несколько товарищей, оживив болтовню, и заново пролилось пенное, наполняя подставленные кружки. Внезапно распахнувшуюся дверь едва не снесло порывом ветра. — Хозяин, беда! — с ходу выпалил ворвавшийся мальчишка-подручный. — Там наш могильщик под свою же лошадь попал, насмерть! Умолкшие гости переглянулись в оторопи. После таких разговоров не больно охота спешить в темень к кладбищу. По совести сказать, этот могильщик был дурной человек, добрым словом помянуть не за что, поделом пришёл ему конец. Но не бросить же его там до утра, чтобы дикое зверьё оглодало. Пошли толпой, захватив факелы, мальчишка повёл напрямую к месту. Ветер ослаб, разогнав теснившиеся тучи, и яркая луна освещала чётко и ясно запрокинувшегося в изломе покойника с зажатой меж окостенелых пальцев серебряной монетой. Среди хорошо различимых отпечатков на раскисшей грязи никаких посторонних следов. Всё понятно, лишнего света не понадобилось. Но как теперь обойтись без могильщика, заодно кладбищенского сторожа — по нынешним подлым временам уберечься от потрошителей могил. Умерший наследников не нажил. Лишь вовсе пропащий возьмётся за такую работу у развалин этого трижды проклятого замка, даже священник покидает засветло здешнюю часовню. Потоптавшись около, для начала мужчины дружно вытащили из грязи застрявшую телегу. Дохлая кобыла, безжизненно повисшая шеей в хомуте, вдруг встрепенулась и трусцой двинулась к кладбищенской ограде. Только теперь люди заметили сидевшего там какого-то бродягу. Он мягко почесал лошадке морду, и её давно выцветшая шёрстка залоснилась, как новая, под лунным сиянием. — Ему уплачено за лошадь, — прозвучало точно из могилы, поневоле вынудив содрогнуться. — Я похороню ваших умерших. Он наконец поднял лицо, наполовину скрытое тенью от широких полей шляпы, и улыбнулся во все зубы — это была безумная улыбка мертвеца. … Сколько дней минуло. По-прежнему размеренно и неспешно перебирала копытами бесцветная лошадка, следуя привычным путём, поскрипывала повозка на мягких ухабах почти заросшей колеи среди травы: у Анку свои дороги — по пустошам и старым межевым тропам, как испокон веку увозили хоронить покойников. Он плохо видит — отдалённое расплывается пятнистым маревом, и утомляет яркий свет. Зато в полной темноте его глаза различают всё поблизости так же, как днём, лишь в приглушённом цвете. И, подобно ночной птице, он слышит малейшие звуки, недоступные людям, от шороха мыши по земле до скрипа крылышек жука, а обострившееся обоняние чует следы. Он поселился в руинах замка, где нашёлся закрытый уголок с очагом. Уже знал, рассказали добрые люди, что много лет назад, после страшной ночной битвы, сюда потянулись хвостом все невзгоды: холодный воющий ветер сгубил посевы; а людей валило странное поветрие — кровь горлом шла, и умирали от удушья, сгорая на четвёртый день. Кто смог, разбежались, замок опустел. И после в нём никто не смог ужиться, неспокойно там для людей, жутко. По времени замок обветшал, разрушился, частью вывезли, частью растащили, не без того. С тех пор так и стоит в развалинах. Люди уже привыкли к этому могильщику. Его не нужно было звать, обычно он являлся сам, неизбежный, как смерть, заранее её чувствуя. Порой приезжал за умершим прежде, чем об этом разносились слухи. Если стучался в дом, где не было тяжело больного, соседи пугались — значит, там кто-то умрёт внезапно. Но они сами придумали себе байки, будто случайная встреча с ним была знáком скорой смерти. Оттого сторонились его, не то чтобы избегали, но и не связывались, и не напрашивались в попутчики. От ленивых дум отвлекло беспорядочное шуршание травы с глухим топотом быстрых ног, приближаясь, и жаркое биение сердца в сбитом дыхании. Кто-то опрометью нёсся через пустошь, по-мужски размашисто вскидывая колени, и на бегу торопливо расправлял книзу женский подол, подоткнутый на талию, — переодетый парень или девица? Седой возница в широкополой шляпе едва покосился в ту сторону, не меняя тихого хода своей упряжки. Мелькнув пятном в рассветном тумане, запыхавшееся тело всей тяжестью перевалилось через борт телеги внутрь, на солому. Вдруг полыхнуло вблизи багряной охапкой волос, обдав нежданным теплом. И твёрдое лезвие ножа вжалось в горло уверенной, без подрагиваний, рукой. — Не вздумай меня выдать! — беглянка угрожающе понизила голос почти до мужского, так знакомо. — Леди одна в такой час, на пустоши… — протянулось в ответ мягким мурчанием, пока он чуть отодвинул, подцепив ногтем, острое лезвие, даже не пытаясь обернуться. И перекатилось на языке, сродни первым в жизни осмысленным словам: — Грелль, — будто наконец проглотил застрявший ком. — Ты знаешь моё имя? Твоё счастье, что назвал меня Леди, — она убрала нож, усаживаясь удобнее. — Да, я леди! Несмотря на то, что ношу это тряпьё. Обо мне много говорят всякого, — те же стервозно капризные нотки. Оставалось лишь улыбнуться. Ещё одна кривая насмешка Провидения для того, кто пошёл наперекор судьбе: увидятся во всех трёх мирах… только никак не обещалось, узнают ли при встрече друг друга, вспомнят ли. Но нарастал тупой рокот копыт с двух сторон по дрожащей земле. С внезапной силой и жёстко могильщик толкнул беглянку: «Лежи и замри», — она еле успела пискнуть, вытянувшись плашмя на дне телеги. Вмиг захлестнуло полотно савана, накрыв её с головой, сверху он ещё накидал соломы. Пара наскочивших всадников сбавили прыть у повозки, спросили, не видал ли кого. А что он мог разглядеть, случайно промелькнувшее в белёсой мгле. Один придержал своего коня. — Старик, ты бы поберёгся, пошаливают здесь. Мы их скоро изловим! Кому нужен ледащий могильщик с дряхлой клячей и хлипкой телегой, о чём усмешкой пробормотал им вслед. Опять всё затихло. Серебристый туман густел до непроницаемости, приглушая любые звуки и скрадывая даже запахи. — Где же была леди, что за ней гонится вооружённая стража? — негромкий лукавый смешок нарушил молчание. — Не суй свой нос, куда не просят! — немедля отозвалась Грелль, тотчас откинув саван, и села отряхивать застрявшие соломины из меди волос. — Твоё дело возить мертвецов, вот и вози. — Не я влез к тебе за плечи. И мертвец из тебя так себе… — Что?! — рассвирепев, она подскочила бы, но повозка слишком накренилась, вынудив вцепиться в борт. Переставший сутулиться возница уже не казался ветхим старцем, несмотря на его растрёпанные седые пряди, меж которыми необычно промерцала зелень глаз. — Почему я должен тебя покрывать? Может, остановимся в более укромном месте и потолкуем, — он посмеивался. Леди вспыхнула. — Как ты смеешь?! Старый распутник! — она задохнулась от негодования, это его совсем развеселило. — Моя красавица, я уж забыл те времена, когда распутничал! Я имел в виду только то, что сказал. — Я не твоя! Не дождёшься, — беглянка не слушала, продолжая своё: — Каждый трухлявый пень любитель руки распускать! Весь волос уже сед, а стыда нет. Что, стручок под брюхом зачесался? В запальчивости она стучала пятками по дну телеги, затопала бы ногами. Возчик очень старался не расхохотаться, прикрывая рукавом белозубую улыбку во весь оскал. — Куда ты меня везёшь? — сварливо спохватилась Грелль, не сразу обратив внимание, что уже подъезжали к городу. И утренний туман почти рассеялся, ещё растекаясь лёгкой серебристой дымкой в седине могильщика. — А тебе куда надо? — он не оглянулся на спутницу. — Домой я сама пешком дойду! — яростно заявила она. — Как хочешь, — согласно кивнул, и напомнил: — Только у городских ворот ждут те же стражники. Пришлось леди опять закутаться в саван и на сей раз скомканно притулиться в углу телеги, изображая из себя ком соломы. — Чтобы я ещё хоть раз с тобой связалась!.. — возмущалась она, снова выбирая соломинки из своей яркой копны волос, когда повозка миновала ворота и свернула на боковую улицу. — Так что делала леди до рассвета на пустоши у леса? — повторил могильщик свой изначальный вопрос, как ни в чём не бывало. — К милому бегала, — огрызнулась Грелль. — Хорош твой милый, не проводил, оставил одну перед вооружёнными людьми. — Значит, не мог! Тебе-то что, нашёлся заступник. Лучше бы ей в самом деле идти по улице пешком, пусть вслед за телегой, никто бы слова не сказал. Но рано просыпающиеся соседки раскрывали окна и провожали ошарашенными, осуждающими взглядами, кто-то ахнул. Добрые люди не сядут почём зря в похоронную повозку, вдобавок пробиваются шёпотки, что могильщик этот сам Анку… А здесь девица на выданье, без того бедовая, туда уселась, прямо на мёртвое место, смерть себе накликает. — Уилли! Леди вернулась, — она сорвалась с телеги и повисла на шее высокого чинного мужчины, вышедшего на порог. — Грелль, ты где была? — строго потребовал он, жёстко стиснув её руку, ответа явно не ждал. — Отныне будешь сидеть взаперти, из дома больше ни на шаг! — Попробуй меня запереть! Ты мне не отец и не муж. Где хочу, там и хожу! Она рванулась, высвободив руку, и метнулась было в сторону. Однако громоздкая телега, на которой приехала, перегородила узкую уличку, скосившись, будто случайно. И Уильям тут же схватил упрямицу, не дав ей снова удрать. Седой могильщик в тёмной шляпе уже выправил ход своей повозки и хотел отъехать, но кое-что вынудило остановиться. — Вы сговорились, все против меня! — верещала Грелль, отчаянно пытаясь вырваться. — Но погодите, придёт мой эрл… Вы ещё пожалеете! — О господи! Опять ты об этом, — Уильям возвёл глаза к небу и, крепко удерживая девицу, с силой встряхнул её. — Хватит позориться, Грелль! Какой тебе эрл, где он?! — Он самый настоящий знатный эрл и прославленный воин, а я его Леди! — выкрикнула Грелль. — Просто ему пришлось уехать, очень далеко. И сейчас он не знает, где я. Но он вернётся и меня найдёт. Тогда он разберётся с вами всеми! — Не слушайте её, мэтр! Она не в себе, — Уильям перекинул взгляд на застопорившегося могильщика. — Её подобрали ещё ребёнком в сточной канаве, она двух слов связать не могла, потом будто очнулась. Мне поручили опеку над ней. Какая-то проходящая старуха-паломница рассказала ей сказку, и девчонка взяла себе в голову, что это про неё… Могильщик промолчал, отведя глаза; шевельнул поводьями и слегка причмокнул губами, понукая лошадь. Скорбная повозка со скрипом тронулась с места, продолжив свой путь.