Достучаться до Ада*

«Повсюду, и вдоль русла, и по скатам, Я увидал неисчислимый ряд Округлых скважин в камне сероватом. <…> Я, отрока спасая от страданий, В недавний год одну из них разбил…»

      Сергей проваливается сознанием резко вниз, как Алиса в кроличью нору, и прекрасно осознает это по тому, как глаза слепнут от стерильно-белого света, будто от софитов на сцене театров… А где сейчас он сам?       Тело такое легкое, словно наполнено оно не прочными, металлическими костями-протезами, не кровью, не органами, не мышцами, а самым настоящим гелием, которым надувают ярко-красные шарики в летних парках. Столь приятная легкость совершенно не сочетается с тяжестью и быстротой, тянущей майора к земле.       Он где-то стоит, под ногами что-то такое мягкое, но это не трава. У Нечаева невыразимо странное, липкое чувство тревоги, страха, предчувствия дурного копошилось в душе — он не знает, где находится, и что, блять, за хуйня здесь творится! Сердце гулкими вздохами отзывалось в грудной клетке. Он пытается закричать, но рот будто склеен, сшит прочными армейскими нитями, которыми разве что разрывы тканей в полевых условиях латать. Вот мама правду говорила: «Не ешь много сладкого, не только рот, но и попа слипнется, » — однако, пока дело дошло только до рта. Откуда он это помнит?.. И Сергей почувствовал, как волны тревоги накрывают его, он всегда боялся молчать в прямом смысле: майору для внутреннего спокойствия приходилось много говорить вслух, а тут… Он же тут с ума сойдет, если слова не вымолвит!       «Ебучие пироги, — мысленно прокомментировал Нечаев и мягкими, кошачьими, удивительными для майора шагами он направился по вытоптанной, точно по школьной линейке, между покрытой зеленой глазурью травы тропинке с мелкими аккуратно выложенными камешками, напоминающими баранки или крендели. — Блять, где я нахуй? Что за херня здесь происходит?». Все тут цвело и благоухало, полнилось энергией жизни и летом, спокойной, беззаботной порой.       Рядом послышался какой-то шум, но ничего не двигалось. И Сергей решил проверить, поспешив свернуть с тропы, и, выйдя на широкий, ярко освещенный неестественным солнцем, холм, увидел танк. Обычный танк, разве что полностью красный, да в белый горошек. «А это откуда здесь?» — подошел к одному из орудий убийства Нечаев и провел пушистой конечностью без единого намека на пальцы по горячему корпусу танка. Война… Чертова война. Помнит он ее, да и только — ничего больше не осталось от прошлого и прошлого Нечаева, внутри черепной коробки и полимерного расширителя. Под холмом раскинулась дикая, разноцветная, психоделическая пародия на деревню вперемешку с резко врывающимися в небо высотками под неестественным по всем законам физики и геометрии углом.       Завороженный происходящим майор не сразу заметил, как дорожка перетекла к нему в ноги, словно змея или другая ползучая тварь, меняя направление за жертвой. Послушно Сергей спустился с холма, рассматривая весь этот хаос: разукрашенные в вырвиглазные цвета домики; парящие в небе огромные мыльные пузыри; камни, похожие на выпечку; разлетающиеся в стороны куски земли, точно от взрыва гранаты; огромные мухоморы, больше майора ростом раза эдак в три. На одной из красных шляпок лежало нечто, сильно смахивающее на кошку, но явно больше, без морды и ушей, белое и пушистое. Псевдокошка явно следила за ним, поворачивая голову-шар вслед за передвижениями майора. Пролетев юрким красным истребителем в горошек, над головой защебетал надтреснутый помехами детский смех. От неожиданности Нечаев сразу потянул руки, чтобы вскинуть дробовик и отстрелять «шутников». Ничего нет. Тут он тоже обезоружен. «Да ебучие пироги!» — хотел с разочарованием закричать майор, но рта раскрыть не смог.       — Сережа, мальчик мой! — раздается гулким эхом, разбегаясь по холмам, взволнованный мужской голос. — Сережа? Сынок! Сергей, ты меня слышишь?!       «Шеф? Дмитрий Сергеевич, заберите меня отсюда!» — узнал голос Сеченова майор и бросился бежать, перепрыгивая через толстую колючую проволоку, заменяющую заборы, и надеясь найти самого ученого. Найти спасение из этой кутерьмы.       «Сережа» глубокими шипами въедалось в душу, разливаясь теплом по венам, разбегаясь короткими волнами незримых мурашек. Словами, тем более без мата, Нечаев вряд ли бы смог описать то чувство радости, испытуемое им сейчас, когда он слышит Шефа среди всей этой напрягающей красочностью неизвестности. Он был глубоко и безвозмездно, по-собачьи предан Сеченову, который вытащил его, в прямом смысле, с того света, вернул к жизни и подарил новый смысл.       — Сергей! Ты где? Я не могу получить обратную связь от тебя… Ты можешь подать знак? Любой, — голос Дмитрия Сергеевича насыщен отчаянием и тревогой за подчиненного, за «сынка» — или может, просто за самого Нечаева, которого такие эмоции в голосе Сеченова то ли пугали, то ли удивляли, то ли смущали. Ученый потерял связь с майором в тот момент, когда ему доложили о прибытии Молотова на ВДНХ, и не мог понять, что случилось. Не могли же убить Сергея, в конце-то концов! — Хоть как-нибудь…       Нечаев растерялся, застыв: он хрен пойми где, обезоруженный, да еще и немой — замечательный набор, чтобы подать гребаный знак, однако, яснее ясного, что теперь, уже поистине, промедление смерти было подобно. Майор никогда не сдавался, чего бы ему это не стоило. Он привык идти на пролом — и он подаст знак, он выберется. Мысли мельтешатся в голове, роятся трудолюбивыми пчелами, скрепят шестеренками мыслительного процесса. «Думай, думай, мать твою! — заставлял себя Сергей. Тропинка под ногами плыла из стороны в сторону, извивалась толстой анакондой, уходила вдаль психоделического пространства. — Точно! Морзе! Ебаный Морзе!» — настигло осознание Нечаева и он остановился, принялся искать, чем будет отстукивать.       Отломав увесистую палку, огляделся — стучи хоть по чему хочешь: и черепица, и земля, и редкие обломки самолетов, — но нет: Сергею приглянулась пухнущая в небольшом кристально-чистом озерце подводная красная в горошек лодка, на которой вдоль импровизированного металлического позвоночника высились фигуры солдат, тоже красных в горошек, вытягивающих руки, дабы скрестить флаги с стоящими напротив товарищами.       — Дмитрий Сергеевич, — выстукивает по каркасу лодки Нечаев, вкладывая в удары злость так, что ломает палку. Мир дергается мимолетной рябью, субмарина в унисон с землей гудит, но столь же стремительно быстро успокаивается. Отбросив палку в твердую воду, по которой Иисусу ходить вдоволь, майор вырвал у солдата флаг и продолжает ритм. — Вы слышите меня?       — Сережа! — в голосе Сеченова столько радости, сколько в трудовые будни было вложить некогда и незачем. Дмитрий Сергеевич слышит лишь глухие удары, пульсирующие послания на азбуке Морзе, поступающие из черепной коробки майора. Но душа успокоилась: Нечаев жив и это главное. В порядке ли он? Пока не ясно. — Ты как там?       — Терпимо, — коротко отзываются импульсы из головы Сергея. Сеченов, сбавив эмоции, задумчиво следит за сигналами, сосредотачивая все интеллектуальные ресурсы, чтобы вытащить майора. Когда Нечаев отозвался, ученый понял, где он по тому, откуда идут импульсы. Из Лимбо, который напрямую связан с нейроконнекторами в голове майора.       — Хорошо… — спустя некоторое время раздумий отозвался Сеченов, скрестив руки перед собой. — Сынок, послушай, сейчас ты находишься в Лимбо, проекции подсознания, созданного полимерным расширителем «Восход», имплантированным в твою голову. Это искусственный мир для сохранения ядра личности, пока тело на пике возможностей действует, согласно приказам, в боевом режиме.       — В смысле, в боевом режиме?! — быстро простучал Сергей, но Дмитрий Сергеевич промолчал. Чем больше говорил ученый, тем больше не понимал Нечаев и тем сильнее он злился. Какое нахрен «согласно приказам» и «в боевом режиме»? Ебучие, блять, пироги!       Бешеный адреналин в крови донес до мозга мысль, что если он сейчас в Лимбо, то снаружи руками майора творится какой-то пиздец. Очевидно же? Но для осознания этого факта Сергею потребовалось некоторое время, поскольку разъяренный, он не мог быстро и тем более адекватно соображать. В бою-то запросто: опыт и военная интуиция никогда не оставляли Нечаева в дураках. А вот в обычной жизни майору было тяжко: никаких инструкций и указаний не давалось — «действуй сам».       — И как мне выбраться отсюда, Шеф? — с надеждой и одновременным опасением, неприятным предчувствием, в душе выстучал по борту подводной лодки Сергей. Там же Молотов наверху… И другие солдаты. А если что случится, что майор скажет Дмитрию Сергеевичу, чье внимание и заботу он ценил больше собственной жизни.       — Сынок, успокойся, сейчас я присоединюсь к «Восходу» и отключу боевой режим. Потерпи, — сосредоточенно ответил Сеченов, пытаясь присоединиться к полимерному расширителю, но это оказалось сложнее, так как код доступа был сменен кем-то, кто именно сейчас посылал команды телу Нечаева. Догадки возникли сразу, но их нужно обязательно проверить, а сейчас самое важное — вытащить майора из Лимбо. — Сейчас, Сереженька, сейчас. Через десять минут буду на ВДНХ, — Пальцы стучали по клавишам машин, вбивая в программу код для выхода из состояния Лимбо. Началась выгрузка…       Дмитрий Сергеевич, поставив руки на стол, закрыл лицо руками, глубоко вздыхая. За окном текли белые облака, к столу плавно, бесшумно приблизилась Правая, подавая ученому кофе. Этот инцидент никоим боком не входил в его планы и вызывал негодование: почему кто-то, кроме него самого, имеет доступ к введению П-3 в боевой режим? Систему следует срочно исправить, а Нечаева — научить выходить из Лимбо, если к «Восходу» подключится некто посторонний. «Этим я займусь чуть позже, — решил Сеченов, отпивая кофе. — А сейчас нужно ехать на ВДНХ».       Чувство дикого подъема вверх свистело в ушах, сдавливая голову, изнутри надавливая на барабанные перепонки. Майор вынырнул из чего-то глубокого и склизкого, тело сразу же обмякло, превратилось в вату, и он плюхнулся вниз, последним почувствовав под шершавой кожей пальцев чью-то еще живую, с бьющейся сонной артерией шею и услышав хруст. Кто-то внутри продолжал бороться за первенство, за лидерство и верховенство над физической оболочкой Сергея…       Нечаев, отползая к стене, чтобы осмотреться, чувствовал себя таким ничтожным и слабым, что зайди сюда Вовчик, то майор бы даже не сопротивлялся и умер, не поднимаясь на ноги. Сбитое дыхание постепенно приходит в норму, а перед глазами спадает белая пелена. Воняет свежей кровью, от чего и воротит. Сергей оглядывается — и сердце ухает в груди вниз:       — Ебучие, блять, пироги…       Везде трупы, точно истерзанные сворой псин… Чертовы мертвецы. И Молотов со свернутой по всей оси шеей безжизненной куклой валяется неподалеку. Сергея охватывает мощная волна паники, когда слова Сеченова осознаются вновь. Это… Это все он сделал? Или не он, но все же руками Нечаева? Майор смотрит на дрожащие пальцы, пытается согнуть — не выходит.       Что скажет Дмитрий Сергеевич, когда увидит все это? Что он сделает с ним? Прогонит? Прикажет расстрелять?.. Лучше бы уж расстрелял, потому что без Сеченова майор жизнь не видел, без величайшего ученого СССР у его жизни не было абсолютно никакой жизни.       Лучше пусть расстреляет, чем прогонит.