Достучаться до Ада*

Раскатом грома был я пробужден И от его ударов содрогнулся. Развеялся тяжелый, смутный сон; Раскрыв глаза, я в страхе оглянулся, Пытаясь различить, куда попал, И в бездну заглянул. И ужаснулся: Оттуда гул стенаний долетал.

      Пока Сеченов добирался на ВДНХ, он все думал, переминая в руке небольшое устройство, что же там могло произойти: мысли были всякие разные, но почему-то самые правдоподобные ученый отметал в стороны. Его искренне напугал внеплановый выход Нечаева в Лимбо, где Дмитрий Сергеевич, слава Богу, сумел все-таки наладить с майором контакт. По обе стороны высились, заложив руки за спины, изящные металлические корпуса близняшек, вселяющих в душу то ли уверенность в собственной сохранности, то ли напряженность от их безотказных, безжизненно покорных фигур.       ВДНХ, наполняясь звуками сирены аварийного режима, встретила ученого распахнутыми дверями, за которыми все смято, перевернуто, разбросано куда попало, покрыто кровью и ошметками человеческих тел. За свою жизнь Сеченов видел немало трупов, но тела людей на его детищах, на его объектах удручающе воздействовали на него, заставляли задуматься о правильности происходящего. Он не был мизантропом, как Захаров, хотя и в принципе людей, особенно глупых и беспринципных, не жаловал, но человеческая жизнь занимала в списке ценностей, конечно, не первое, но и не последнее место — что уже говорит о многом. Обходя чей-то перекорёженный труп, ученый поморщился, чтобы скрыть настоящий животный страх внутри. Близняшки столь же плавно и элегантно, словно по воздуху, шли рядом с хозяином, готовые убить за считанные секунды любого смельчака-Вовчика на ВДНХ.       Двери лифтовой кабины с легким поскрипыванием разъехались в стороны — и ученый силой подавил внутри липнущее к сердцу и мозгу ощущение отвращения и страха. Повсюду валялись трупы солдат «Аргентума», чуть ли не растерзанные бездомными собаками, а вон там — выбеленное лицо Молотова, высунувшее как собака в жаркий день язык через посиневшие губы. Дмитрий Сергеевич, поджимая челюсть, глубоко втянул носом пропитанный запахом начавшегося разложения и крови воздух в помещении. Он прекрасно понимал, что здесь произошло и чьими руками, но верить не желал. Не желал верить в собственный провал.       Окинув мертвых взглядом, ученый наткнулся на Нечаева в отключке и уже хотел броситься к тому, но остановил себя в желании: мертвые смущают, а новое устройство тяготило карман официальных брюк. Однако быстрым шагом он все же направился к прислонившемуся к стене майору и легонько похлопал того по щеке, цепляя вымотанного боями с роботами из настигнувшей дремы.       — Сергей, — сначала мягко позвал ученый, а затем настойчиво. — Сережа! — Нечаев, ворча, разлепил глаза и, столкнувшись взглядом с Сеченовым, начал резко подниматься с пола, чтобы отдать честь. Рефлекс. — Стой-стой-стой, сынок… — останавливая, положил руку оклемавшемуся вояке на плечо Дмитрий Сергеевич. — Ты как себя чувствуешь?       — Дмитрий Сергеевич… Простите, — прохрипел майор, виновато глядя на ученого. В горле предательски запершило. Почему именно сейчас он чувствует себя опустошенным, высушенным, как изюм? Мозг все еще предпринимал попытки расчистить от усталости сознание, встать во всех смыслах на ноги. Майору было стыдно, совестно буквально за все его мелкие промахи и косяки, когда он смотрел в ясные, искрящиеся пониманием ситуации и интеллектом глаза Сеченова. — Я-я виноват перед вами!       — Сереженька, здесь нет твоей вины… — присев на корточки рядом, ученый поглаживал майора по голове, ощущая напряжение во всем теле Нечаева. Его чувства к Сергею были больше похожи на хозяйскую любовь к собаке, которую считал не просто животным, а ребенком, членом семьи.       — Но я всех их убил, Шеф! Своими руками, блять! — громко затараторил майор, стремясь подняться на ноги, однако совесть и рука Сеченова на голове не давали. — Не по вашему приказу! — ударил кулаком по мраморному полу с растекшимися капельками чужой крови. — Они, сука, все мертвы! А если я и вас так убью, пока сам буду в Лимбо кошек гладить? Ебучие пироги, да я даже и не вспомню об этом! — говоря это, Нечаев чувствовал, как от боли сжимается горло, как душит его дыхательные пути, как к глазам подкатывают горячие капли слез. Он не простит себе, если такое произойдет. Дмитрий Сергеевич был всем для майора, потому что до ничего не было и разум пытался зацепиться за что-то, удержаться на чем-то, чтобы не пустить себе пулю в лоб через секунды после осознания.       — Сергей, выбирай выражения, — холодно прервал его Сеченов, не убирая руки с липких от пота, пыли и грязи волос Нечаева. — Я понимаю, твое эмоциональное состояние, ты на нервах и адреналине, но прошу, следи за лексикой даже в такой ситуации, — от холода в голосе осталось лишь мягкое, поучительное родительское начало. Майор был первый человек в окружении Дмитрия Сергеевича, столь преданный и сердцем, и умом. Политбюро повсеместно кишело подхалимами, бюрократами — никакого места искренности.       — Вставай, сынок, — поднявшись самостоятельно, Сеченов подал Сергею руку вместо того, чтобы подозвать для этого близняшек. Нечаев круглыми от удивления глазами смотрел на протянутую ему ладонь, которой никогда сам не касался — символ прощения и доверия. Майор, осторожно ухватившись за широкую, но гладкую, свойственную интеллигенции руку, поднялся на ноги и с ужасом осмотрелся. — Вот и славно, мальчик мой. Тебе нужно закончить миссию и тогда я выпишу тебе любое количество дней на отдых, — перехватил внимание Сергея словами Дмитрий Сергеевич, похлопав подчиненного по плечам.       — Так точно, — четко отдал честь Нечаев и уже собрался направиться к лифту, однако Сеченов остановил его:       — Сережа, попроси ХРАЗа отключиться на десять минут. Мне нужно поговорить с тобой наедине.       — ХРАЗ! — он и забыл, что в его левой ладони кто-то есть. Необычная эта полимерная хрень в его руке — подозрительно умная.       — Товарищ майор, я здесь. Здравствуйте, товарищ Сеченов, — красная звезда, срисованная с герба Советского Союза, раскрылась и из нее вылез пучок проводов с голубенькими светодиодными фонариками, как рожки улитки.       — ХРАЗ, вырубись-ка на десять минут, — рявкнул на него Нечаев, тряхнув рукой для пущей весомости собственных слов, все еще отдающих усталостью и оттенком неуверенности.       — Слушаюсь, товарищ майор, — кивнув, пучок скрылся обратно в звезде, а перчатка, практически вмонтированная в ладонь, перестала весить хоть что-то, обрела невесомость и естественную легкость, которую только может иметь полностью металлическая конечность. «Ушел, хоть без выебываний как всегда!» — кивнул майор не только собственным мыслям, но и Сеченову. Его напрягли эти конспиративные меры. ХРАЗ ведь просто машина на основе полимера, не живая, но совершенно это не подтверждающая репликами механизированного голоса.       — Сынок, чтобы впредь такое не повторилось. Чтобы ты так более никого не убил, пока сам будешь в Лимбо кошек гладить, я сделал небольшое устройство, — продолжил после некоторого времени молчания Дмитрий Сергеевич, вытаскивая из кармана брюк небольшую металлическую сферу, испещренную сосудами проводков и микросхем. Нечаев с интересом рассматривал изобретение ученого, сделанное специально для него. — Оно поможет тебе выйти из состояния Лимбо, если тебя внезапно туда выбросит. Не знаю, как оно проявится у тебя в подсознании, но, думаю, ты обязательно поймешь, что это именно оно… — Дмитрий Сергеевич щелкнул сферой, разделяя ее на две части и протянул руки с половинками к голове майора. — Я закреплю их тебе, сынок, по сторонам нейрополимерного расширителя в твоем мозгу, так что… Не волнуйся. Нечаев повернулся к шефу спиной, чтобы тот мог закрепить устройство на голове. Металлический холод полусфер прошелся по коже волной мурашек. Сеченов закрепил полусферу прямо на шраме, указывающем на расположение «Восхода», и с противоположной стороны, абсолютно симметрично. Майор как всегда оставался поражен блестящим умом его кумира, Дмитрия Сергеевича.       — Шеф, а почему вы попросили отключить ХРАЗа? — коснувшись новых элементов в коллекции механических частей организма, осторожно поинтересовался Сергей.       — Сейчас это не твоего ума дело, Сережа, — Сеченов властно положил руку на плечо майора, заглядывая тому в по-детски честные глаза, глаза военного, видевшего такой Ад, который разжевал и выхаркал душу. — Твоя главная задача на данный момент поимка Петрова и доставка его ко мне для дальнейших разбирательств, — вздыхает, убирает ладонь с плеча подчиненного и, заложив руки за спину, идет к подобно стоящим в стороне все это время близняшкам, еще пуще выравнивающимся под взором хозяина. — По поводу ХРАЗа мы с тобой поговорим, если останется в этом необходимость.       — Спасибо, шеф, я вас более не подведу! — отрапортовал Нечаев и, перехватив дробовик поудобнее, пробирается через трупы к лифту. Все его существо пляшет надеждой и радостью от благосклонности Дмитрия Сергеевича. Последний взгляд, который майор бросает на провожающего его ответным взглядом ученого, буквально кричит: «Без вас я никто, товарищ Сеченов… Только дайте быть рядом, не бросайте. Я сделаю все, что вы мне прикажете! Убью всех, кого скажете… Но прошу, не лишайте внимания». Эти сентиментальности были совершенно не свойственны Нечаеву, но и прекратить он их не мог.       Точнее, не хотел хотя бы от самого себя прятать правду.       Только двери лифта закрылись за Сергеем, ученый, тяжело вздохнув, вновь прошелся взглядом по трупам, окружающим его. Почему-то данный вид показался Дмитрию Сергеевичу предзнаменованием чего-то: он был на все сто уверен в майоре, но именно в этом он чувствовал собственную уязвимость. Слишком близко он подпустил Нечаева к себе, слишком много дал ему надумать о себе и отношении к нему. Хмурый взгляд скользил от одного бледного безжизненного лица к другому.       К Сергею он ощущал странное влечение, вызванное неподкупной преданностью, искренностью и покорностью Сеченову — он бесконечно ценил таких людей… Ученого мучило противостояние разума и сердца, рационального и иррационального: Нечаев был и солдатом, бесценной боевой единицей, но был и просто хорошим человеком, — не тем, конечно, что был до Болгарии, — но столь же прекрасным и удивительным, которому не страшно доверить жизнь.