Достучаться до Ада*

«Мой вождь сказал: «Здесь выучка нужна, Чтоб угадать, какая в самом деле Окажется надежней сторона». Вперед мы подвигались еле-еле, И скудный месяц, канув глубоко, Улегся раньше на своей постеле, Чем мы прошли игольное ушко».

      На дачу они прибыли ближе к вечеру по Москве. Нечаев с упоением рассматривал природу, успокаиваясь: солнце клонилось к горизонту, обрисовывая пейзаж персиковыми оттенками, от высоких деревьев на землю падали тяжелые длинные тени, воздух так и дышал сочным летом. Он все еще думал о Екатерине. Майор не мог поверить, что то был сложный — но все же! — набор цифр сервера, продолжающий ассоциировать себя с погибшей девушкой. Когда он впервые встретился с ней в Лимбо, Екатерина казалась ему живым человеком, таким же как он. Хотя в какой именно степени «живым»? Одной ногой Сергей уже побывал в могиле, даже скорее двумя, а Сеченов его вытащил…       Мог ли Нечаев спасти ее несколько часов назад, сохранить, подарить мизерный шанс на спасение? Или девушка, как Харитон, распавшись на части, была поглощена сознаниями добровольцев? Эти мысли не оставляли его ни на секунду.       Дмитрий все это время сидел с нарочито одухотворенным лицом, довольный победой и тем, что глобального пиздеца ни ему, ни всему человечеству не придет. С души рухнул гигантский камень, рассыпался в прах и Дамоклов меч, мрачно нависающий над ученым все это время. Теперь есть место в легких вздохнуть спокойно, глотнуть воздуха без страха и боли, хотя перевязанная рана имела привычку напоминать о себе, остро завывая, словно насмехалась. Она раздражала Сеченова, потому что была напоминанием об упущенном моменте, когда он отпустил вожжи и позволил Захарову вдолбить всякую ересь, состоящую из равных пропорций правды и наглой лжи, в голову майора, которая толкнула на выстрел. Простить себе этого промаха Дмитрий не мог, даже не пытаясь заверить себя, что все позади и подобного больше не повторится.       — Ее точно было нельзя спасти? — когда они отпустили пилота и направились к дому, спросил Сергей, вытаскивая небольшой фонарь из кармана: сквозь мрак вечерних, но довольно плотных теней все же приятнее было идти со светом. Света на первом этаже не было, но в одной комнате на втором горели в подсвечнике три свечи равнодушно-желтым огнем.       — Нет, Сережа. Иногда приходится чем-то жертвовать ради достижения цели, — поняв по интонации, о ком говорит Нечаев, серьезно ответил Сеченов и нахмурился. Когда личность «Блесны» свели к простому набору цифр и сделали сервером, ученый как-то даже и перестал воспринимать ее как человека. Ему было трудно понять, почему майор так беспокоится, хоть Екатерина и была женой Сергея в прошлом, которого он сам толком не помнит. — Знаешь, я долгое время откладывал этот разговор, ждал, пока вся эта кутерьма с Предприятием и Харитоном уляжется. Я все хотел спросить, что это было тем утром?       — К-каким утром? — сделал абсолютно непонимающий вид Нечаев, прекрасно понимая, что имеет в виду Дмитрий. Он успел уже сотни раз обматерить себя за податливость желаниям в тот момент.       — Когда ты поцеловал меня, — уже напрямую спросил Сеченов, останавливаясь. Майор остановился, опустив фонарь. Не поворачивался, словно у расстрельной стены стоял, только осталось руки за голову убрать — и картина будет точь-в-точь как в камерах Лубянки. Сейчас, по идее, с Маузера должны снять предохранитель. Или как на войне, когда из окопа видишь вражеский самолет, готовящийся к сбросу бомб. — Понравилось? — последовал следующий в том же серьезном тоне вопрос, от которого на душе Нечаева похолодело, сердце толчком ухнуло куда-то вниз. — Сергей, посмотри на меня, — мягче сказал Дмитрий, приблизившись. Майор неохотно поднял голову, сталкиваясь с внимательным взглядом.       Хоть Нечаев и был выше, он продолжал смотреть на ученого, словно снизу вверх. Тень прекрасно скрывала горящие огнем смущения щеки. Сеченов положил ладонь на загривок Сергея, чуть поглаживая. Резко втянув воздух от неожиданности прикосновения, майор застыл: «Что происходит…» Сердце, утяжеляя дыхание, лихорадочно забилось в груди, как и грохочущие пульсации крови в ушах. Среди листьев защебетала зарянка, проснувшаяся к нагрянувшим сумеркам.       — Успокойся… Тебе ведь нравится? — не прекращая поглаживания, поинтересовался ученый, ловя на себе забегавший в растерянности взгляд Нечаева. Дмитрий не считал себя романтиком, довольствующимся мимолетными фразами или намеками, он привык действовать — но не всегда говорить, — прямо. Майор ему импонировал больше, чем должен просто верный подчиненный. А ведь и верность бывает разной. — Когда слишком долго откладываем признание, его все труднее сделать, и наконец наступает такой момент, когда оно просто становится невозможным, — повторил Дмитрий слова из когда-то вычитанного иностранного романа, спрятанного за толстыми томами научной литературы. Неподдельный интерес вызвала у Сеченова книга о девушке с обостренным эгоцентризмом, панически бегущей за целью и теряющей на пути все, что действительно важно и дорого. — Я не хочу упускать этого момента и хочу поговорить начистоту. Сережа?       — Что? — словно очнулся после долгого сна Нечаев. Он успел расслабиться под прикосновениями к шее, что забылся и не слушал, что говорил ему ученый.       — Ты ведь останешься со мной? — переиначил запланированный вопрос Дмитрий, заметив, что майор не обращал внимание на сказанное им ранее. Сеченов в голове высчитывал, когда ему стоит отправить отдыхать Нечаева, и в итоге пришел к выводу, что уж лучше пусть тот отдохнет именно здесь. Рядом. А потом осенью на собрании Верховного Совета СССР представит майора к «Звезде героя». Но это уже будет потом… Еще целое лето впереди.       — Останусь, — кивнул Сергей, сглотнув комок в горле. А был ли у него другой вариант ответа? Майору казалось, что нет и быть не может. Больше у него складывалось ощущение, что тянут они этот разговор понапрасну. Сеченов испытующе смотрел в глаза майора, точно проверял терпение на прочность. Спустя минуту молчания он, довольно улыбнувшись, направился в дом, оставив на душе Нечаева тяжелый осадок словами «вот и хорошо». Майор нахмурился, не улавливая, что за игру начал вести с ним Дмитрий. Он чувствовал себя собакой, получившей команду за вознаграждение, которого так и не последовало. Или он просто неправильно понял ученого?       В главном коридоре вспыхнули люстры, оживляя помещение безжизненно пафосным светом. За детьми, поспешно бросившимися к Сеченову, прибежала и Терешкова, рассыпаясь приветствиями. Нечаев стоял чуть поодаль, ощущая всколыхнувшееся разочарование в душе, осознавая, что ни одного ученого он так понять и не сможет, потому что все они с какой-то ебанцой в голове.       Поспрашивав детей, как прошел день, Дмитрий попросил Терешкову отправить их смотреть телевизор в гостиную и пошел на второй этаж, где остановился, ожидая Сергея. Он уже сам горел от нетерпения, но все нужно делать крайне цивильно и без лишних свидетелей. Когда майор поднялся за ним, а топот ног улегся, Сеченов впечатывает его в стену, зажимает рот ладонью, заставляя молчать. Несколько секунд прожигает взглядом, улавливая каждую реакцию Нечаева, и точно оголодалый волк вцепляется в чужие губы. В нос ударяет терпкий запах одеколона. В дикости, с которой Дмитрий целовал, все еще прослеживалась некая закрепощенность, смущение, остатки официальной маски, носимой каждый божий день среди людей.       Сознание Сергея плавится, пьянеет от собственного возбуждения и от чужого напора, от которого еще чуть-чуть и ему окончательно снесет башню. Вспоминаются слова механической балерины из театра: «Майор, кажется, у вас давно не было женщины», на что Нечаев язвительно отвечает воспоминанию: «Конечно, потому что сейчас у меня будет мужчина». Он тянется к Сеченову, чтобы прижаться ближе, но ученый отстраняется с максимально серьезным лицом и лихорадочно шальным взглядом, выдающим общий настрой:       — Не здесь.       Цивильность и педантичность. Паркет, выложенный елочкой, предательски скрипел под ногами, пока они чуть ли не бежали в конец второго этажа, к последней двери. Сердце майора, кажется, готовилось отдать честь и улететь, покорять космическое пространство, настолько он был взволнован. Дмитрий отпер комнату и пропустил Сергея вперед, чтобы закрыться изнутри. Видимо, Сеченов тут крайне редко ночевал, да и вообще бывал, раз все было обставлено по-солдатски скупо, почти нетронуто человеческим присутствием.       Когда щелкнул последний поворот, учёный пытался толкнуть Нечаева на кровать, хотя разительно уступал в силе, да и комплекции. Эпичного эффекта это не возымело — Сергей, поняв, что от него хотят, снял обувь, самостоятельно лег и вновь ощутил жар на своих губах. Нависая над майором, расстегивающим молнию комбинезона, Дмитрий не отрывался от поцелуя, смакуя каждый чужой вздох, как глоток грузинского вина, подаваемого в дни приезда покойного генсека.       Пространство наполнилось томительным возбуждением внутренних зверей, рвущихся на свободу из клеток адекватности. Сеченов поднялся и отступил от кровати на пару шагов, чтобы снять одежду. Внутри он все же предавался сомнениям: Нечаев привык видеть его столь официальным и, вероятно, любил именно этот недоступный образ, а не живого человека за ним. Женщины, чаще всего приглашённые из Москвы артистки, оперные певицы или балерины, были от него без ума, особенно, когда Дмитрий заводил их в роскошные спальни на первом этаже. Ученый был заложником собственноручно созданного образа вокруг себя и отделаться от него было, ой, как непросто.       Уложив свою одежду и комбинезон Сергея на стол у окна и включив настольную лампу с зеленым абажуром, Сеченов вернул внимание Нечаеву, распластанному на кровати, как тициановская Даная. Занавески задергивать не стали, длинный розоватый луч покоился на коже майора, облегая белесые шрамы от многочисленных операций. Фактически, они были квитами: оставили на телах перешитые хирургическими стежками раны, полученные по вине друг друга. Сергей — в Болгарии по заданию, Дмитрий — из-за пули, выпущенной майором. Было что-то удивительное в этом осознании.       Ученый подошел к кровати, осматривая и любуясь, пока Нечаев, устав ждать, не потянул его на себя, чтобы поцеловать, запуская руку в волосы с легкими проблесками седины, пока чужие ледяные руки, и затем губы, мягко спускаясь по телу, касались заживших шрамов. Бьющее в голову возбуждение вынуждало Сергея торопиться заполучить быстрее, тянуться за поцелуем и, обжигаясь холодом, таять под каждым новым прикосновением, раззадоривая развязно солдатский тон в голове «один раз живем, хули!». Он словно бежал чертов марафон со смертью, где Дмитрий — лишь иллюзорная награда, которая исчезнет сразу же, стоит майору прийти к финишу. Боялся, что упустит, не удержав и не узнав настоящего.       Сеченов же специально медленно целовался, гладил и молчал, наслаждаясь процессом, не выпуская ситуацию из-под контроля. Да, он был ревнив и потому больше не даст кому-либо другому влиять на Нечаева, не отдаст под страхом смерти, будет держаться за него до конца. Хотелось растягивать ласки еще на долгое время, скрупулезно изучить каждый сантиметр чужого тела, покрытого аккуратными шрамами, если бы не изнывающий от недостатка внимания член в нижнем белье. Пора было переходить к более основательным действиям, что заставило Дмитрия задуматься, есть ли в комнате хотя бы один тюбик со смазкой или все так и лежит на первом этаже в гостевых комнатах. Он оторвался от чужого тела и под грустный вопрос Нечаева: «Что случилось?» полез в прикроватный ящик, надеясь, что найдет там что-нибудь.       — Сереж, у тебя нет аллергии на норковый жир?       — Не знаю, вроде нет… А что? — нахмурился майор. Какой еще, блять, норковый жир? Нащупав среди кучи всего, запиханного в тумбочку, Сеченов вытащил и положил в изголовье кровати небольшую баночку. На ней Нечаев увидел крупными черными буквами «Норка. Косметический вазелин» и усмехнулся.       — Что смешного? — спокойно поинтересовался Дмитрий, разводя его ноги. Ему действительно было интересно, что в обычной баночке с вазелином может показаться смешным.       — Я тут думал… я придумал шутку.       — Это, конечно, хорошо, Сережа, но давай обойдемся в ближайшее время без них, — улыбнулся Сеченов, оставив поцелуй на шее майора, царапая кожу щетиной. — И последний момент… Выше ключиц ничего не трогать, все остальное в твоем распоряжении: завтра Хрущев должен позвонить и мне не хочется отвечать на лишние вопросы. Понял?       В ответ Нечаев хотел кивнуть, но резко выдохнул: «Ох ты, бля!», когда ученый неожиданно положил руку на его член и сжал через ткань белья. Это какая-то профилактическая мера для наилучшего понимания? Жмурясь, Сергей выгнул спину, словно от разряда тока, пробежавшего по всему телу, а когда руку убрали, потянулся за новым поцелуем, нужным ему, как глоток воздуха утопающему. И майор утопал, если и не в безумном страхе в побеге за выживанием, то от сводящих с ума прикосновений холодных пальцев к шрамам. Совершенно расслабившись, он упустил момент, когда с него стянули белье, а внутрь вошел первый палец с обильной порцией той самой «Норки». Это было в новинку, чересчур непривычно, больно, и майор непроизвольно напрягся всем телом, сжимаясь.       — Все хорошо, Сережа… Расслабься, — успокаивающе заговорил Дмитрий, заглядывая в глаза, и провел ладонью по скуле Нечаева, напряженного от того, что чувствовал себя маленьким и уязвимым. Продолжая тихо уговаривать Сергея, Сеченов добавил еще один палец, а спустя полминуты и третий, понимая, что уж лучше перебдеть, чем недобдеть. Уж лучше сейчас потратить чуть больше времени, чем потом майор будет мучиться. Сдавленное дыхание Нечаева, напоминающего сейчас огромную печку, генерирующую миллионы джоулей теплоты, опаляло кожу. Майор бы с удовольствием расцеловывал, кусал шею Дмитрия. В какой-то момент он наткнулся в себе на удовольствие от власти над могуществом, сконцентрированном в одном человеке. Вот правда с кем поведёшься, от того и наберёшься.       — Сережа, — вынув пальцы, позвал Нечаева ученый. Майор, сглотнув, медленно расслаблялся всем телом, тяжело дыша и прокручивая в голове успокаивающие слова Сеченова. Нельзя сказать, что он был морально готов, даже с учетом того, что ему довелось пережить. Военные действия затронули физически, притупили страх, но не могли кровавой разрушительностью достучаться до чувств Сергея, сейчас обнажившего их Дмитрию.— Если будет неприятно, ты говори.       Получив утвердительный кивок от майора и смазав член «Норкой», Сеченов вошел в него. Вырвался громкий вздох Нечаева, впившегося ногтями в спину ученого: «Да ебаный в рот, Дима, стой».       — Тише, стою… Не ругайся так громко, — чужой голос звучал натянуто. Он остановился на половине движения, ждал, пока Сергей привыкнет и перестанет так сильно царапать ему спину. Времени у них много, но слегка помутневшее сознание вовсю умоляло двинуться быстрее, вбить в кровать до скрипов, приглушенных стонами майора. Да и ученый уже держался из последних сил, чтобы не потакать желаниям.       Нечаев стремился унять колотящееся в груди сердца и расслабиться: он взрослый мужик, бля, а не подросток, по пьяни решивший переспать с другом. Пытался сконцентрироваться на окружающем: на белых пылинках, парящих в воздухе в уже покрасневших лучах солнца, на чужом терпком одеколоне, на холодных пальцах, которыми водили по груди, на свете лампы на столе, на потрескивании скворца за окном, на стучащей в ушах крови — на всем, кроме внимательного взгляда Сеченова и члена в себе. Расслабившись, Сергей позволил ученому двигаться, периодически царапая спину того и закидывая голову назад.       Дмитрий ждал хотя бы одного стона, которого хватило бы, чтобы окончательно потерять контроль и окунуться в темный омут с чертями, но майор держался, как солдат Брестской крепости, пыхтел, точно паровоз, порыкивал ругательства, не позволяя голосу прорезаться в комнате. Ученый даже начал думать, что он не сексом занимается, а какую-то экзекуцию над Нечаевым проводит. «Попробуем по-другому, » — касаясь губами шеи Сергея, прикусывая, чтобы не осталось синяков, он сменил угол проникновения и темп движений с плавно медленных на быстрые, пытаясь выбить звук, отдаленно похожий на стон удовольствия. Чем-то клеймить майора было бессмысленно, Сеченов прекрасно понимал, что тот никуда от него не денется, как бы подло и эгоистично это не звучало.       Вспышка удовольствия ударила в голову, Нечаев запрокинул голову, высвобождая хриплый стон: ему было банально стыдно, даже при прикрывшем глаза в наслаждении моментом ученом, на лбу которого показалась испарина. Пересилив себя, майор пытался на глубинном уровне прочувствовать происходящее, понять суть, сосредоточившись на толчках Сеченова. Это было странно, словно внутри бьются сразу два сердца — и Сергей, вызволяя из грудной клетки тихие стоны вперемешку с ругательствами, понял, в чем настоящий кайф. В том, что он чувствует себя живым, не на словах и просто телесных ощущениях, а в душе, выискивающей хоть что-то, чтобы заполонить рассудок. Майор прикоснулся к собственному стоящему члену и, водя по нему рукой, стремился двигаться в унисон с Дмитрием.       Мысли вылетели из головы, когда ученый, изменив первоначальный план, вгрызся зубами чуть ниже шеи Нечаева, вызвав таким образом протяжный стон, от которого свело ступни, а перед глазами чернело от оргазма. Сеченова накрыло с головой, утаскивая куда-то в глубь. Единственным желанием в этот момент было не рухнуть на Сергея мешком, пока он доводит себя до разрядки.       Последнее движение разлило в душе майора горячую лаву, стекающую по кровеносным сосудам и превращающую все тело в вату. Он пытался отдышаться, чувствуя, как капля пота прокатилась по лбу. Какое-то неебическое состояние, когда все ощущения притупляются до критической отметки, тело не может двинуться, а расфокусированный взгляд блуждает из стороны в сторону, не находя, за что бы зацепиться — дежавю сонного паралича. Ученый, чуть покачиваясь на таких же ватных от приятной усталости ногах, дошел до шкафа, чтобы вытащить полотенце, накинуть на себя халат, а второй отдать Нечаеву, надеясь, что вещь подойдет по размеру. Вытерев все капли спермы, Дмитрий убрал полотенце, поклявшись, что утром все отнесет в прачечную на первом этаже. Любовь любовью, а чистоту нужно поддерживать постоянно.       — Господи, как же я устал… Надо будет в санаторий съездить отдохнуть, пока «Коллектив» готовят к запуску, — лег он к Сергею, перевернувшемуся на бок. Майор хотел улыбнуться, но не стал, просто прикрыв глаза. Ни о чем не хотелось думать, а под голос Сеченова, поющих зарянок, скворцов за окном и «И снится нам не рокот космодрома…» в голове, было так приятно засыпать. Какой уже там «Коллетив», Нечаева не волновало. Теперь не за чем было гнаться в ошалелом угаре, некого убивать — не жизнь, а Рай с Пламенеющей Розой на земле.