Золото

– Голд! – Дилюк рявкает, взмахивая мечом и разрубая надвое монстра. Этот – последний, и тишина, повисающая внезапным куполом, в первые мгновения оглушает, дизориентирует. Дилюк окидывает взглядом небольшой внутренний двор, который некоторое – точнее он сказать не может – время назад был заполнен мерзкими тварями из Бездны. Сейчас он усеян не менее мерзким фаршем, посреди которого, спиной к нему, стоит, сгорбившись, напарник – чёртов каэнриец Голд. Он сжимает копьё и со своего места Дилюк видит, как судорожно пальцы цепляются за древко, как то и дело перехватывают его, как если бы... В тишине раздаётся надсадный полувсхлип-полурык, и Дилюка встряхивает. Он отзывает меч – и в груди тут же неприятно тянет: духовное оружие, испачканное проклятой кровью, не шибко радо нести эту мерзость внутрь. – Голд, – напряжённым голосом снова зовёт Дилюк и делает шаг по чужим кишкам. Он насторожен, собран и готов в любой момент вернуть клеймор. Снова раздаётся рычание, и теперь ясно: оно исходит от Голда.  Чёртовы каэнрийцы со своими грёбаными тварями. Он так и не узнал, что за тварь у Голда – и, видимо, судьба кинула ему ответ как кость подзаборной собаке. Разбирайся, мол, сам, удачи.  – Опусти копьё, Голд, больше никого не осталось, – Дилюк слегка поднимает руку, чтобы коснуться чужого плеча, но оно вдруг уходит из-под пальцев – Голд разворачивается. Дилюк отшатывается. Безглазое. Он ругается в унисон с новым рычанием – рычанием, что издаёт пасть. Пасть, расположенная вокруг правого глаза. На месте левого – чёрный провал, пустая глазница, сочащаяся густой жёлтой субстанцией. Вот, почему ты Голд, мелькает в мыслях, пока чужое копьё вскидывается; каэнриец весь собирается, зубы пасти щёлкают и раскрываются, являя бесконечно чёрный зев, из которого вываливается узкий мясистый язык. Рот же молчаливо щерится.  И – Дилюк возвращает клеймор, и он приятной тяжестью оттягивает правую руку – Голд почти разрублен пополам: рана от топора идёт от левого плеча, перерубает ключицу, суставы, рёбра, и сходит на глубокий порез где-то в районе правого маклока. Дилюк это видит – потому что верха одежды, форменной куртки, на Голде нет. И ещё. Он видит, как на страшных краях верха раны медленно выползают клыки, выдавливая собой не кровь, но жидкое золото. Грёбаные каэнрийцы. Голд, пригибаясь к земле, плавно шагает к нему, и его рука, сжимающая копьё – левая – дёргается – и Дилюк встречает острый наконечник сталью клеймора. В тишине раздаётся лязг, и вой, и тяжёлое дыхание, и рычание.  – Голд! – Дилюк отводит его удар и уходит из-под замаха пальцами – когтями, там точно поймали свет заходящего солнца когти. Он снова ругается, когда Голд разворачивается за ним и повторяет бросок, как будто не чувствует боли, как будто не его покромсало почти на фарш. Плоть тварей скользит под подошвами, но и является хорошим подспорьем, чтобы уклоняться: Дилюк в достаточной степени контролирует своё тело, чтобы позволять ему ускользать из-под ударов. В прямом смысле.  Он снова пытается дозваться, но его не слышат. Пасть скалится, пасть рычит, пасть начинает шипеть и хрипеть, когда бой затягивается, а из-за потери золота – крови? – движения Голда замедляются. Рот уже не щерится, он расслабляется и выталкивает теперь только тяжёлое дыхание. А когда солнце окончательно прячется за стеной, погружая внутренний двор в полумрак, Дилюк замечает: на плече, где были разрублены кости и мышцы, уже выскочили полноценные клыки. Они ещё не сжимаются, как пасть вокруг глаза, но выглядят всё равно богомерзко.  – Твою мать, твою мать, – Дилюк тоже измотан, но всё равно держит меч, всё равно внимательно наблюдает за Голдом, подмечая его ошибки. Чёртовы грёбаные каэнрийцы. Он что, вообще не чувствует, как истекает кровью? Хотя, тут же исправляется Дилюк, уходя от нелепого в своей слабой силе удара и обрушивая меч плашмя на широкую спину, может, он и чувствует, да только по безглазому лицу непонятно. Голд от удара качается вперёд, пасти – уже обе – исторгают недовольный звериный визг, но мысок цепляет петлю кишок, за ним – ногу монстра, и тело по инерции летит вперёд, прямо в кровавое месиво. Дилюк не даёт и шанса подняться: оказывается рядом, садится на поясницу и зажимает ноги своими, а рукой пригвождает голову к земле. Пасть на плече хрипит, вокруг глаза – булькает, пытаясь, видимо, выплевать ту плоть монстра, что попала в неё при падении. Дилюк давит на голубой затылок, но не отзывает клеймор: мало ли.  – Очнись, чёртово ты отродье, – шипит он, сгребает волосы в кулак и, приподняв голову, снова её утыкает в монстрячьи потроха. Со смаком так, чтобы воткнуть чужой нос до перелома в землю. Голд под ним колотится в попытке сбросить и встать, но, извините, Дилюк не ромашка, весит не 20 кило, да и духовное оружие прибавляет ему массы. Он удерживает себя на чужой спине и ещё пару раз повторяет макание мордой в кровь, прежде чем Голд обмякает. Пасть на плече раскрывается совсем уж широко, и Дилюк видит: внутри не кости вперемешку с мясом, а тьма, матово чёрная, клубится, золотится пылью и вытекает золотом. Дилюк не показывает, не позволяет себе даже задуматься, но он в ужасе – он никогда ни у одного каэнрийца не видел такой твари. И то, что после боя Голд не пришёл в себя, не взял её под контроль, ошпаривает осознанием: он неконтролируемый. Он опасный.  Таких, как он, надо давить в зародыше, топить при рождении, но никак не принимать в Стражей и уж тем более не давать ему, Дилюку, в напарники.  Когда он понимает, что Голд под ним вообще не двигается, он отпускает его волосы и проводит этой рукой себе по лицу. Твою мать.