Золото

Добраться до ближайшего города по темноте, в которой перекатываются настороженностью монстры, оказывается делом нелёгким. Задачу не облегчает и бессознательный Голд, висящий на его спине. Дилюк сжимает зубы, останавливается, чтобы зыркнуть по сторонам и маленьким всполохом огня отогнать любопытствующую тьму, перехватывает безвольно висящую руку Голда и возобновляет путь. Ему не нравится тащить на себе истекающего золотой кровью напарника, но пасти у него с тела убрались, дыхание превратилось в поверхностное, а раны даже не подумали начать затягиваться – Дилюк проверял.  Плохо.  Если Голд здесь откинется, будет плохо. Не столько из-за потери ценного – а при всей нелюбви к каэнрийцам Дилюк не станет отрицать, что они со своими тварями ценные – кадра, сколько из-за тьмы, что превратит труп в монстра. Поднимет его, забрав себе Бхуту, и будет командовать как кукловод.  – Будешь должен, – бормочет под нос Дилюк, когда его нога касается каменной кладки моста. Он поднимает голову и щурится: там, впереди, на другом конце, мягким жёлтым светом горят факелы, закреплённые в петлях на высоких стенах. Врата закрыты – он различает решётку, но отчаяние не проклёвывается в груди: Дилюк знает другой ход. Тайный. Вряд ли он заколочен.  Пройдя по мосту и спугнув с парапета какую-то ночную птицу, Дилюк не идёт к вратам, а сворачивает направо. Под ногами шуршит жухлая осенняя трава и опавшие листья. Большая блямба полной луны то показывается и освещает всё вокруг мёртвенным светом, то скрывается за быстрыми облаками, рождая причудливые тени. Дилюк знает: это просто тени, не монстры, не тьма, потому как что одна, что вторые не жалуют свет огня. А город утыкан факелами по всему внешнему периметру. Над ухом раздаётся тонкий жалобный стон. Дилюк сбивается с шага, спотыкается и слышит новый стон, всё такой же слабый, но уже болезненный.   Ещё одно плохо: Голд очнулся. А они даже не у лекарей. – Откроешь рот – вырублю, – безапелляционно говорит он до того, как стон сменится какой-нибудь гадкой фразой. Дилюк спиной чувствует, как напрягаются плечи и грудь Голда, но выбраться тот не пытается, только снова стонет и обмякает обратно.  Его почти становится жалко.  Хмуро тряхнув головой, Дилюк доходит до хорошо замаскированной двери в стене. Когда-то, когда он ещё был мальчишкой, он обнаружил этот лаз и никому не сказал: детские мозги посчитали, что тайну должен хранить он один. Сейчас Дилюк благодарит себя за предусмотрительность, хоть и ненарочную. За дверью оказывается длинный проход, сплошь утопающий во тьме. Ну оно и понятно: им никто не пользуется, откуда бы тут взяться факелам или хоть магическим кристаллам. Прежде, чем переступить порог, он долго вглядывается в клубящуюся темноту, пытаясь отыскать в ней очертания монстра – любого монстра, который мог бы там оказаться.  Чисто.  Темнота – просто темнота. Выдохнув, он входит в проход, втаскивая на себе Голда и случайно цепляя его разрубленным плечом косяк. Замирает испуганно, но напарник молчит, пребывая в спасительном забытье, поэтому Дилюк осторожно его отцепляет, закрывает дверь, тем самым возвращая магическую маскировку на место, и медленно ступает вперёд. Сердце с каждым шагом стучит всё громче и громче, и даже дыхание в какой-то момент вырывается с тихим хрипом – он не знает, от напряжения или от усталости. Глаза до боли щурятся, Дилюк смотрит то вперёд, то боковым зрением по сторонам, но видит только темноту, и ощущает только каменные стены. Даже шаги – и те скрадываются, как будто за ними по пятам следуют бестелесные воры, забирающие звуки.  В какой-то момент он перестаёт слышать дыхание, и поначалу это не вызывает тревоги. Но на плечах вдруг обнаруживается груз гораздо больший, чем до этого, и понимание снова ошпаривает мозг. Дилюк встряхивается, зажигает всполох огня и осторожно спускает с себя Голда. Не кладёт на землю, но прижимает к стене и вжимается в его шею пальцами. Золотая кровь переливается в свете огня, а силы, пока он горит, утекают. Да и воздуха как будто становится меньше.  Паника накидывается бешеной псиной и сразу кусает за горло. Дилюк кашляет, стараясь вернуть себе дыхание, и отчаянно пытается нащупать чужой пульс. Сонная артерия молчит.  Пальцы нажимают на шею так, будто хотят проткнуть кожу и вонзиться в трахею, а вторая рука мёртвой хваткой держит бессознательное тело. Всё существо Дилюка обращается в слух – пожалуйста, хотя бы один удар, пожалуйста, потерпи ещё немного, ну же, Голд, ну же... Тишина давит на барабанные перепонки. Закусив губу, Дилюк лихорадочно соображает, что делать. Что делать с тем, у кого остановилось и дыхание, и сердце? Все знания разбегаются испуганными блошками: ему ещё не приходилось возвращать людей с того света. Он не умеет. Он поэтому всегда работает один. Он поэтому отказывался от Голда, а не потому, что у них какой-то давний конфликт!  Истерическая паника бьётся в голове, рвётся с губ коротким хихиканьем. Взгляд мечется и каждый раз цепляется за страшную рану, из которой продолжает медленно сочиться сама жизнь Голда.  Дилюк укладывает его на пол, садится сверху – в проходе слишком узко, чтобы растягиваться рядом – и кладёт руку на самый верх левого плеча, где начинается рана. У него подрагивают пальцы, но он всё равно погружает их в матовую тьму, вытекающую золотом, и взывает к своей Бхуте. Глаз Бога, являющийся призмой, сияет ярче и ярче с каждым мгновением, а после взрывается красным светом – и с пальцев льётся жидкое пламя, втекает в тьму, разгоняя её и спаивая то, что разорванно и разрубленно. Дилюк чувствует, как слабеет, и не понимает, на каком ресурсе вообще держится и для чего сейчас тратит драгоценные силы. Но он смотрит: правый маклок, где страшный разруб сходил на нет, затягивается и эта спайка ползёт выше и выше. Она становится тонкой к груди, а дальше сил не хватает, да и запах жареной плоти забивается в нос и вызывает тошноту. Отозвав огонь, оставив только один маленький язычок для освещения, Дилюк кладёт руки туда, где должно стучать сердце, и сильно давит несколько раз. Он бы помолился, да какой смысл, когда они вдвоём в этой тьме, а Стражи вообще не могут просить благословения у богов?  Его всё ещё пронзает насквозь паника, но механические движения – в принципе движения – не дают беспрекословно отдаться ей. Дилюк набирает воздуха, наклоняется и прижимается губами к губам Голда. Он зажимает его нос и вдыхает весь объём, после чего возвращается к ритмичным толчкам. Повторяет так несколько раз, остервенело вслушиваясь в тишину. Тьма вокруг обступает коконом, поглощает ослабевший всполох огня – и тёплый жёлтый свет сходит на нет, уступая ей место.  Дилюк слышит судорожные вздох, но не радуется: это его. Он не перестаёт давить на чужую грудь, несмотря на то, что плечи уже сводит напряжением и усталостью. Паника готова захлестнуть его с головой, она уже разверзла свою пасть, и движения рук становятся слабее, пока не заканчиваются коротким ударом.  Бессилие. Он ничего не может исправить. Он не смог спасти даже выносливого каэнрийца, что уж говорить о других людях? Разве сможет он называться Стражем, разве имеет право находиться среди них?  Отчаяние присоединяется к панике, сливается с ней и ласковой петлёй затягивается вокруг шеи, превращая срывающееся дыхание в хрипы. Дилюк до боли сжимает зубы, опуская голову, и не замечает, как вжимает пальцы в бока Голда. Он слышит только свой пульс – громкий-громкий, заглушающий всю остальную тишину. Его затягивает в омут бессилия и бестолковой рефлексии, когда тонко-тонко во тьме раздаётся булькающий звук. И сразу следом невнятное: – Бльн... Его топит в таком блядском облегчении, что на мгновение отключаются все чувства, а в голове поселяется звенящее ничто. Вакуум. Дилюк сильнее стискивает чужие бока, но, опомнившись, ведёт одной рукой вверх. В темноте он ощущает неровность и горячесть спайки, пачкается в незастывшем золоте и добирается до груди. Там, за рёбрами, слабо качает кровь и тьму сердце.  Новая волна облегчения оглушает и отупляет. Дилюк откидывается назад, запрокинув голову, и закрывает лицо руками. Глаза печёт, но слёз нет.  Грёбаные каэнрийцы.