Золото

Он предпочитает забыть путь от городской стены до собора. Не хочется вспоминать ни то, как тонко жалобно стонал Голд, прежде такой ядовитый на язык, ни то, как приходилось скрываться от ночных патрулей по переулкам – рыцари бы точно пристали с расспросами, откуда тут два Стража, причём один из них в предсмертном состоянии, а этого сейчас хотелось... не хотелось. Дилюк старательно отгоняет от себя непрошенную жалость, когда слышит новый стон боли над ухом, перетекающий в хныканье. «Да замолчи ты, замолчи», бьётся в голове отголосками раздражения. «Не молчи, дыши и стенай, но не.мол.чи», мечется осколками паники.  Дилюк не хочет снова оказаться в тишине или заводить чужое сердце. Ему кажется, что второй раз удача отвернётся от них.  Он кое-как втаскивает себя и Голда по ступеням к массивным воротам собора и пинает их, не особо церемонясь. Он смертельно устал: от использования Пиро, от Голда, от его крови и палёной плоти (на периферии едко хмыкает мысль: это ведь твоими стараниями от него несёт как от стейка), от всего сегодняшнего дня. Дилюку хочется сбросить напарника на монахинь и сброситься самому, желательно с выступа повыше да покруче.  Дилюк заносит ногу, чтобы пнуть ещё раз, когда ему в ухо хрипят: – Угм... нись, – пальцы Голда слабо цепляют его форменную куртку, но Дилюк только глаза закатывает и слегка отводит его руку, за которую держит, от себя. – Бль... но... мгх... – Помолчи, – сухо бросает ему Дилюк и всё-таки пинает дверь. Та с противным скрипом отворяется и к ним выходит невысокая светлая девчушка. Барбара, понимает Дилюк, и слегка морщится: она-то его не помнит.  Точнее, не знает.  – Моему напарнику нужна помощь. Не окажете услугу? – Дилюк не пытается сделать приветливое лицо, и, возможно, это заставляет Барбару сделать шаг назад от них. Нос сам собой собирается морщинками: какого хрена, какого хрена, им просто нужно лечение, хоть какое-нибудь, чтобы остановить эту блядскую кровь, иначе Голд рискует второй раз отправиться к своим праотцам, а Дилюк – сигануть с обрыва, чтобы не вспоминать, как не помог.  Над ухом опять хрипят, и Дилюк боковым зрением видит, как Голд приподнимает голову. Ну лучше бы он этого не делал: пасти у него, может, и втянулись, а вот глазные яблоки на месте провалов не выкатились. Ещё и кровь монстров живописно размазана по морде. Барбара вжимается в двери, испуганно округляя глаза, и Голд хищно раздувает ноздри. Дилюк шумно выдыхает и насильно опускает ему голову.  – Эй, если нужна плата, то мы можем заплатить, – Дилюк почти скрипит зубами и сильнее нужного сжимает запястье. Голд снова стонет. – Ради всех богов, живых и мёртвых, так сложно хотя бы остановить ему кровь? – взрыв происходит мгновенно. Злость обжигает щёки и уши, и Дилюк шагает вперёд, наклоняется к лицу девушки и скалится: – Он зачистил земли вокруг этого клятого города, прояви хоть каплю благодарности и–  – Незачем на меня рычать, Страж, – в голосе Барбары звенит напряжение, однако она всё равно поднимает голову, чтобы смело встретить его злобный взгляд. Потянувшись к ручке двери, она толкает её назад и открывает достаточно широко, чтобы Дилюк мог пройти сам и внести, не ушибив, напарника. Внутри просторно, тихо – цыканье растворяется в этой тишине – и пахнет какими-то травами. Барбара заходит следом и велит идти за ней, и Дилюк, случайно бросив взгляд вниз, замечает одну крайне досадную деталь: Голд периодически оставляет за собой золотые капли, похожие на монетки.  Дерьмо. Как сильно у него пропиталось кровью всё, что ещё оставалось из одежды? Он как-то даже не задумывался об этом, а сейчас уже поздно выжимать штаны и вытирать чужие сапоги. Дилюк только снова цыкает и идёт за Барбарой, пока Голд тяжело и сипло дышит ему в ухо.  Дилюк бы ни за что не признался, но у него колени от облегчения подкашиваются на каждый этот противный звук.  Их приводят в просторную комнату. Вдоль обеих стен, друг напротив друга, стоят койки, стерильно белые и отгороженные друг от друга ширмами. Сейчас на них никого, насколько может наблюдать Дилюк, поэтому он сам двигается к первой же слева и осторожно опускает на неё Голда. Тот стонет, мешком сваливаясь на матрас, и тут же накрывает глаза – или глазницы, они всё ещё чёрные и пустые – здоровым предплечьем. По его щекам медленно стекает золото, заливается в уши, но ему как будто всё равно, знай себе лежит и дышит сквозь стиснутые зубы. – Что произошло? – аккуратно спрашивает Барбара и присаживается на самый край постели. Она медлит, прежде чем коснуться открытой ладони Голда в молчаливой просьбе убрать руку. Тот сжимает кулак, почти поймав её пальцы, но Дилюку видно, какая слабая это попытка безмолвно огрызнуться. Он тяжело вздыхает и зажимает пальцами переносицу, прикрывая глаза. Сил смотреть на это золотое безобразие нет.  – Мы зачищали руины недалеко от Храма Тысячи ветров и его задело топором. Не нужно рассказывать про пасти. Не все каэнрийцы в принципе любят выбалтывать своих тварей, а Голд... Снова вырывается вздох.  – А глаза? – негромко спрашивает девушка, и Дилюк приподнимает веко, чтобы косо глянуть на неё. Тонкие руки исследуют рану, брови хмурятся, когда пальцы скользят вдоль свежей спайки и собирают кровь – она так и не свернулась. Голд в мерном белом свете магических кристаллов весь переливается, и в других обстоятельствах Дилюк бы сказал, что выглядит он богато. Но в этих – вся белоснежность постели измарана жёлтым, а грудь поднимается и опускается слишком резко и часто. Дилюк запоздало понимает, что Голду тяжело дышать. Он было делает шаг к постели, но его останавливают взмахом руки. Барбара уже поднялась и склонилась над ним, водит ладонями с синеватым светом по телу, особое внимание уделяя левому плечу, и дыхание снова возвращает сиплость и глубину.  Как же остоебенило.  Лечение продолжается до тех пор, пока Голд не обмякает. Его рука медленно сползает с лица, размазывает кровь по щеке и свисает с края кровати. Дилюк её поправляет и заглядывает ему в лицо: теперь там не зияющие тьмой провалы, а самые обычные глаза под веками, разве что тревожно подрагивающими. Тёмно-синие брови-галочки сдвигаются к переносице, но в целом Голд больше не выглядит, как умирающий. Да и кровоточить перестал. Рана на плече ещё притягивает взгляд, и Барбара, поймав его, отзывает Дилюка в сторону. Она проходит в небольшую комнатку, и тут лечебными травами пахнет гораздо сильнее, чем снаружи. Дилюк морщит нос и не сдерживает чиха.  – Я сделала, что смогла, но, сами понимаете, Гидро против такой раны бессильно, – она достаёт ступку с пестиком и какие-то сухоцветы. На Дилюка не смотрит, общипывает веточки и складывает в ступку. – У него разрублены рёбра, лёгкое, мягкие ткани и по касательной задето сердце. Только... – она чуть хмурится и бросает взгляд на него. Дилюк выгибает бровь. – Он как будто обожжён изнутри. Сердце задето механически, но не сталью, а... огнём. Спрошу ещё раз: что случилось?  Внутри тревожно ёкает, и Дилюк в стремлении защититься складывает руки на груди. Он не то, чтобы хотел утаивать от пастора свои попытки залечить Голда, но... признать, что, возможно, сделал хуже... – Страж, – не получив ответа, Барбара откладывает пестик и смотрит на него серьёзно и устало, – у вас на поясе висит Глаз Бога, вы весь в его крови, – у неё озадаченно поджимаются губы, и Дилюк чувствует солидарность: что это за кровь вообще такая золотая? – и у него спаяны некоторые мягкие ткани. Я вижу, что вы пытались прижечь его рану, и не понимаю, почему она в таком случае выглядит... так, – Барбара поворачивает кистью в воздухе, намекая на то, что рана затянута лишь частично. – У него точно не было глаз и, в конце концов, его кровь не похожа на кровь. Вы просили услугу – так оплатите её информацией.  Дилюк вздыхает и снова щиплет себя за переносицу, наверняка оставляя на коже новые мазки золота.  – Я не знаю, почему у него такая кровь и что с его глазами, – лукавит, но лишь частично, мешает правду с недоговорённостью, но Барбара внимательно слушает. – Он... потерял много крови после зачистки. Пока я его нёс, он... у него остановилось сердце.  Воспоминания с привкусом паники всплывают сами собой. На языке горчит, и Дилюк быстро облизывается, собирая чужую кровь с губы. Он кривится: горчит теперь уже по-настоящему. Ну и дрянь. Ещё и на зубах скрипит. Дрянь. Под стать Голду. – Я решил хоть немного закрыть ему рану, чтобы не выкачать из него остатки крови. Я не лекарь и не Гидро, пользовался тем, что было под рукой. Сердце мне удалось завести, а вот рана... Даже кровь не запеклась, – в конце Дилюк расстроенно поджимает губы и сильнее сжимает в пальцах плечо.  Барбара, выслушав, медленно кивает и тянется к верхней полке, откуда достаёт пакетик. – Он необычен. Зачастую с такой кровопотерей не живут. Сколько ему лет?  Переход до того неожиданный, что Дилюк растерянно поднимает брови и тут же хмурится. – Лет... 25? – получается вопросительно. Барбара косится на него и достаёт небольшую мерную ложечку. Зачерпывает порошок из пакетика и аккуратно всыпает его в ступку. Останавливается, когда остаётся половина, и снова смотрит, уже открыто. – Вы уверены, Страж? Смесь трав рассчитывается строго из возраста, и если сделать её меньше или больше нужного, могут возникнуть неприятные последствия.  – Последствия?  – Из минимального лихорадка, из максимального – остановка сердца. Опять она. По лбу мажет болью: кажется, у него начинается мигрень на всё, что содержит слова «остановка» и «сердце». – Ему 25, – он точно знает, именно эта цифра написана в его личном деле.  – Хорошо, – Барбара кивает и высыпает остатки с ложки, после чего, отложив её, принимается растирать содержимое ступки. Дилюка начинает мутить. Перенапряжённое тело, получив наконец передышку, наваливает на него усталости столько, сколько не весит даже Голд, и Дилюк прислоняется плечом к стене, на минутку прикрыв глаза. В ушах тонко звенит, в них льются шорохи и шаги, но не задерживаются, даже не анализируются мозгом. Грёбаные каэнрийцы со своими тварями и грёбаный Голд, чтоб его... Дилюк обрывает сам себя. Никаких пожеланий смерти сегодня.  Он испускает длинный выдох, а потом открывает глаза – и видит побледневшее лицо Барбары перед собой. Она, видимо, хотела его потормошить, поэтому прижимает протянутую было руку к груди и сглатывает. – Страж, – в её голосе дрожит нервозность, и Дилюк с трудом собирает себя, снова подбирается, отталкиваясь плечом от стены, – ему не 25. Внутри всё обмирает. Замирает. Замерзает. – А сколько?  – Я не могу точно сказать, но меньше. Возможно, меньше даже 20. Дилюк физически ощущает, как леденеют его конечности, а в голове вымерзает любая эмоция. Любая, кроме злости. Искрящейся такой, дымящейся.  Разрушающей. Грёбаный Голд. Сколько ещё он устроит ему падений сегодня?  Без лишних слов Дилюк выходит из комнатки и в несколько широких шагов доходит до постели, на которой бьётся его напарник. У него распахнуты глаза и искривлён рот, но осознанности на лице – ноль. Дилюк прижимает его за плечи к кровати, в одно движение оказывается на его ногах и давит, не давая сброситься на пол. Его подкидывает: Голд силён. Призвать бы клеймор... Дилюк отметает эту мысль: негоже обнажать оружие в соборе.  Барбара оказывается рядом в тот же миг и кладёт объятую синим свечением руку на блестящий от испарины лоб Голда. Из его горла вырывается страшный хрип, тёмные глаза закатываются, но при этом пальцы удивительно сильно сжимают бёдра Дилюка. Вонзаются даже, причиняя боль, и Дилюк скалится. Может, ну его, а? Пожелает ему сдохнуть без мучений да вернётся в Цитадель. Тьма здесь до трупа не дотянется, можно будет не беспокоиться о восставшем из мёртвых.  Голд вдруг рывком обмякает, его руки безвольно стекают с Дилюка, а дыхание замирает на вдохе. Злость накатывает волнами, ей не позволяется смениться тревогой, её подпитывает Бхута, бьющаяся в исключительно обжигающем Пиро. Этот каэнриец!  Чёртово отродье!  (выживи) Ублюдок!  (дыши) Дилюк стискивает его плечи. Он не чувствует в себе сил разомкнуть пальцы, ему кажется, что их свело судорогой от напряжения. К нему прикасаются, и взгляд мажет по бледному лицу в веснушках, пока не доходит до женского. Барбара хмурится, но не выглядит паникующей. – Приступ прошёл, Страж, – осторожно говорит она и накрывает его пальцы своими. Дилюк отупело переводит взгляд вниз. Замечает: от раны остался рубец, в середине груди перетекающий в спайку. Он резким движением убирает руки, как если бы Голд вдруг оказался обжигающе холодным, и со стоном трёт ими лицо. – Отдохните, – Барбара указывает на соседнюю койку.  У Дилюка нет сил отказываться. Он думает, что не расслабится, пока Голд не плюнет в него привычно ядом, но, едва голова касается подушки, как он проваливается в сплошную темноту без сновидений.