Золото

Если бы ему давали отдыхать, Дилюк бы не был таким угрюмым. Возможно. Что вообще есть отдых? Отключение тела и мозга от реальности, выключение эмоций и добровольное вручение себя обволакивающей тишине и пустоте. За время, что прошло с момента введения Голду препарата, его сдёргивало с кровати раз пять – каждый раз, когда на соседней начинало биться в конвульсиях сильное – сильное – тело. Дилюк между третьим и четвёртым разом уже поглядывал на подушку: задушить его тихой сапой, списав всё на остановку сердца, и уйти. Вернуться в Цитадель и работать дальше в одиночку, потому что никто ему не доверит напарника после смерти предыдущего.  Перспектива – во. Если исключить жрущую поедом вину и разочарование в своих силах.  И в Стражах, наверное.  Дилюк размышляет отстранённо, как будто препарирует собственный мозг, пока механически жуёт булку. Он не чувствует вкуса или удовольствия от еды, все его мысли – лишь о прошедшей ночи.  За неё у Голда снова остановилось сердце.  Пальцы стискивают мякиш, зубы сжимаются до боли, отдающей аж в глаза. Дилюк хмурится так, что кажется, ещё чуть-чуть – и его замкнёт, лицевые мышцы навсегда останутся в этом положении. Всё, что он позволяет себе сейчас чувствовать, сводится к одному: злость. Он злится на Голда с его ложью в первую очередь, злится на Цитадель с её липовыми личными делами, злится на весь мир за существование каэнрийцев и их тварей.  И только где-то на периферии грызёт ребро тревога.  Барбара сказала, что ему ввели препарат, в два раза превышающий нужную ему дозировку. Барбара предупреждала, что может случиться остановка. Барбара тихо спрашивала, что не так с Голдом – почему он так отчаянно цепляется за жизнь и при этом так свободно её отдаёт? Дилюк только качал головой. Если бы он знал! Если бы он знал, что за тварь в его напарнике, он бы... он... Вряд ли смог что-нибудь сделать.  Он рывком расслабляется и роняет отмытое от золотой крови лицо в ладонь. Как же смертельно он устал. – Выглядишь паршиво, – голос раздаётся сверху, заставляя вздрогнуть и вскинуться. Перед ним – знакомая форма Стражей и, взгляд поднимается выше, знакомая повязка на правом глазу. Левый звёздчатый чуть щурится. – Не видел, как ты вошёл в город. А где Ляр?  «Ляр». Дилюк безрадостно хмыкает. Ляр. Кто будет звать это отродье по имени? Только такое же порождение тьмы и проклятой Каэнрии. – В соборе, – Дилюк морщится от звучания своего голоса: такой он хриплый, как будто орал всю ночь. По ощущениям – по ощущениям его как будто копьём изнутри натирали как трубу, цепляя острыми крючьями наконечника нежную слизистую. Кэйа садится рядом и протягивает ему бутылку воды, которую Дилюк, помедлив, принимает. Он заталкивает в рот остатки булки и запивает мелкими глотками, после чего тяжело сглатывает и снова пьёт.  – И как он? – в чужом голосе слышится участие и маленькая тревога, и Дилюк косится вбок. Он уже замечал, что Кэйа к Голду относится неоправданно... нежно и заботливо, но одно дело – видеть это со стороны, и совсем другое – быть посредником. Дилюк вздыхает и стискивает бутылку. – Плохо. – Расскажешь?  Он отрицательно качает головой и возвращает бутылку, после чего зачёсывает чёлку к затылку, откидывается на скамейке и, слегка скатившись, вытягивает ноги. Тело ноет, в глаза как будто песка насыпали, а холодное осеннее солнце только раздражает тем, как настырно лезет под сомкнутые веки. Хочется притвориться, что он здесь просто пополнить запасы, сдать в ремонт самые обычные кинжалы, пропустить стаканчик сидра в таверне...  Кэйа рядом тихонько вздыхает, шуршит. Дилюк приоткрывает глаз: его позу копируют, вызывая фырк.  – А что с зачисткой?  – Перебили всех, – глухо отзывается Дилюк и растирает лицо ладонями. Ему совершенно не хочется возвращаться в прошлый вечер, но узнать про напарника хоть что-то правдивое необходимо. – Кэйа... Кто он?  Кэйа приподнимает бровь и садится ровнее, поворачивается корпусом и смотрит так внимательно, как будто раздумывает, что сказать, какой дозой информации поделиться. Может, и правда думает.  – Я имею в виду... Мх, – Дилюк снова вздыхает в ладони и убирает их, чтобы покоситься на собеседника. Тот мелко кивает: продолжай. – Его перерубило пополам, а он остался жив. У него не кровь – золото. У него не мясо внутри и кости, а тьма. У него дважды останавливалось сердце, но он живой. Кто он, Кэйа? Что за тварь в нём сидит? – к концу голос становится жёстче, а взгляд заостряется. Кэйа видит, как углубляются морщинки и становятся резче тени, и понимает: Дилюк за прошедший день устал больше, чем за прошлый месяц. Если не сказать грубее. Он вздыхает и крутит бутылку в руках. – Я не могу тебе рассказать про тварь – это он должен сообщить сам. – То есть ты в курсе? Кэйа кивает и слышит цыканье. – Ну ещё бы, и как я мог усомниться... – Остальное – последствия этой твари. Почему у него остановилось сердце?  Дилюк морщится и складывает руки на груди. Он, кажется, не собирался об этом рассказывать. – Доза препарата слишком высокая для его возраста. И рассказывает половину. Кэйа кивает, принимая ответ, хотя по его глазу ясно: докопается до полной правды как только выдастся возможность.  – У него в личном деле– – У него в личном деле стоит 25, – перебивает Дилюк и сильнее сжимает плечо. – Но Барбара сказала, что он, вероятно, младше даже 20. Что за херня, Кэйа? Сколько ему?  – 18.  Его прошивает вдоль позвоночника острым ужасом. Неконтролируемый, сильный физически, выносливый, с неясной тварью подросток – замечательная коллекция, вот только Дилюк её не заказывал. Он сцепляет зубы и чувствует, как на виске лупится в вене кровь. Вся отстранённость сметается негодованием, помноженным на злость. Грёбаные каэнрийцы! – И... как давно в нём тварь? – Дилюк сглатывает и хмурится. Кэйа зеркалит его выражение и слегка отводит взгляд. – Давно.  «Давно». Злость расплёскивает свои огненные воды под кожей и почти выливает их пламенем на ладони, когда его запястья касаются холодные пальцы. Дилюк вздрагивает. Пальцы скользят ниже, смелее забираются в прижатую к плечу ладонь и жгутся холодом. Кожу, прикрытую только плотным рукавом форменной водолазки, подмораживает – и Дилюк физически чувствует, как его злость сворачивается в спираль обратно в груди. Он расслабляет плечи, отводит руку, позволяя Кэйе касаться её холодными пальцами, прослеживать линии складок и связки, и тяжело вздыхает. – Поговори с ним, – негромко советует Кэйа, убирая свою руку и снова обхватывая ею бутылку. – Отчего-то мне кажется, что он ответит хотя бы на половину твоих вопросов. А после возвращайтесь в Цитадель. Там сможешь потрясти как погремушку, – по губам скользит быстрая улыбка, в глаз забирается лукавство, – Пьеро. Это ведь он распределил Ляра к тебе. Дилюк кивает и сжимает ладонь, чтобы удержать отголосок холодного прикосновения. Это поможет ему сохранить голову. Кэйа каэнриец, такое же отродье, как Голд, но вдовесок он благословлён богами. И сейчас его голубой, как крепкий лёд, Глаз Бога мерно сияет на бедре. Дилюку при всей его нелюбви к каэнрийцам приходится считаться с этим... подарком. Возможно, именно из-за него он к Кэйе относится... мягче, если так можно сказать.  А вот Голд... Дилюк не прощается, когда уходит. Он не умеет и не любит этого делать, ему кажется, что если он просто развернётся и уйдёт, он обязательно ещё встретится с оставленным человеком. Прощание накладывает лёгкую дымку: возможно, вы больше не встретитесь. Спасибо, ему подобного хватило и в прошлой жизни, ещё до вступления в Стражи. В соборе его мягко перехватывает Барбара и отзывает за колонну, в угол потемнее и потише.  – Страж, ваш напарник пришёл в себя, – говорит она тоже негромко. Дилюк прислушивается: там, впереди, у алтаря, кажется, идёт служба. И то, как быстро Барбара косится туда, наталкивает на понимание: ей нужно быть там, а не стоять тут с ним.  Не то, чтобы он испытывал по этому поводу угрызения совести. – Мы подержим его ещё день, но после вам придётся уйти. Вы понимаете, – она слегка поджимает губы, и Дилюк кивает. Конечно, он понимает. Тем, кто отказался от богов, нет долгого привечания в их обители. Не дали умереть и на том спасибо. – Как скоро? – После полудня вы должны будете покинуть собор, – Дилюк снова отрывисто кивает и уже собирается пойти в лазарет, но Барбара продолжает. – Из-за того, что доза препарата была гораздо выше нужной, у него будут проявляться побочные эффекты. Если она сейчас скажет что-то из разряда «возможно, сердце снова встанет», Дилюк собственноручно задушит Голда подушкой, а для верности отрежет ему голову духовным оружием. Злобная спираль снова плещется ему в ладонь, но он сжимает пальцы, запечатывая эмоции под уже прошедшим морозным прикосновением. – Какие?  – Общая слабость в теле, дизориентация в пространстве, плохое сумеречное и ночное зрение. Пониженный аппетит, но повышенное потребление энергии. – И сколько ему быть так? – От пяти до семи дней, – Барбара чуть хмурится и снова бросает взгляд из-за колонны. Дилюк не видит смысла задерживать её дольше. – Спасибо. Могу я попросить не беспокоить его в течение следующих двух часов? Барбара кивает и, удержав себя от благословения Барбатосом, возвращается к службе, а Дилюк с тяжёлым вздохом плетётся к Голду. Им надо поговорить.