Золото

Первое, что он чувствует, когда осознает себя в пространстве, это огонь. Огонь разливается, плещется в теле, кипит под кожей и булькает, булькает в животе, растекается жгущей болью. В нос как наяву ползёт запах жареного мяса, и осознание мажет по затылку лёгким ужасом: так пахнет он сам. В горле формируется муть, встаёт противным комком и единственное, что позволяет из себя исторгнуть, – стон.  И даже стон хриплый и надсадный. Никогда ещё не было так плохо. Никогда сердце не казалось таким тяжёлым камнем, как будто кто-то выдрал настоящее и заменил его золотым неподъёмным слитком. Бум. Бум. Бум. Так размеренно медленно, почти выверенно. Привычно. Но оттого сейчас и некомфортно: это самое «привычно» ощущается грузом. Сбоку раздаётся вздох.  Рефлексы толкают вперёд раньше, чем включается мозг. Тело взвивается на постели, группируется, собравшись в пружину, подбирается для удара. Губы растягиваются в широком оскале. И комок дурноты падает на корень языка. Кашель продирает его с головы до ног, вынуждает тяжело осесть и зажать рот ладонью, не давая золотой пыли выплеснуться на губы. Кашель душит, и сердце бьётся в клетке рёбер так, что становится ясным: ещё больше волнений – и увеличит амплитуду, разломает кости, вырвется наружу, облекая тело в золотую оболочку, закрывая глаза зубастым забралом, вдавливая их в череп для того, чтобы видеть не картинку целиком, а одну только Бхуту. Кашель бьётся в теле и саднит в горле, а он всё пытается взять себя в руки хотя бы в переносном смысле. Его костяшек касается что-то холодное и плоское, а нос слабо улавливает влагу. Бездумно оторвав ладонь от рта, он забирает стакан и вжимается в него губами, пачкает в золотой крови и пьёт – так жадно, так быстро, что давится, булькающе кашляет, но не прекращает. Сбоку снова раздаётся вздох. – Пей нормально, никто у тебя не забирает. Этот голос обычно глубокий. В нём слышится рёв пламени, треск костра, духота дыма. Но сейчас он сухой, как пепел, и... уставший?  Вода заканчивается до обидного быстро. Её не хватило, чтобы полностью смыть с горла раздирающую дурь и затушить огонь в животе. На языке растекается привычный яд, он мажет по губам, собирая золотую пыль. – Какая забота, – вся издёвка растворяется в хрипотце. Неприятной. Некрасивой. Уродливой, как его сердце и внутренности. Этот хрип в голосе ему не нравится, но он так хорошо отражает саму его суть, что становится тошно. Бездумно прижав край стакана ко рту, цыкает и опускает обратно. Одна нога свисает с кровати, вторая – поджата, и поза не бог весть какая удобная. А ещё пламя в животе так ощущается чётче чёткого. Оно как будто льётся вверх, кусает сердце и возвращается обратно, почти падает лавовым водопадом. Почти глушит рёвом, пусть он и звучит отголосками в голове. – Где мы?  – Мондштадт. Язык щёлкает по нёбу: далековато от Храма, куда они отправились на зачистку. Зачистка... Что произошло?  Взгляд скользит по белой простыне, падает на пол и ведёт дальше, пока не натыкается на чужие ноги. Поднимается по ним, цепляя не горящий Глаз Бога, и спотыкается о скрещенные на груди руки. О... А где форменная куртка? Чтобы напарник да расстался с частью одежды? Он же постоянно как капуста... или лук. Без слёз не взглянешь.  Воспоминания обрушиваются неожиданно. Стакан выскальзывает из ослабевшей руки и падает на пол со звонким стуком – спасибо, не расколом – а голова взрывается. Перед глазами – золото мешается с кровью, красное с жёлтым, рыжее с чёрным. Перед внутренним взором – клубящаяся тьма, пустошь, пожирающая огонь. Перед глазницами – истерично бьющаяся Пиро Бхута. А во рту – жидкая сладкая слюна, голодная. Под языком – жадность слаще мёда. И всё существо рвётся вперёд, вперёд, к Бхуте, сожрать, забрать, присвоить, моё, моё моё, моё. Под ногами услужливо расстилается твёрдый пол, под босые ступни ничего не значащими границами колются стыки между плитами. Тело ведёт в сторону, но существо – сердце, золото, тьма – выпрямляет его и толкает на скрещенные руки. Собственные пальцы сжимают чужие плечи выше локтей, а взгляд широко раскрытых глаз устремлён туда, где предплечья закрывают солнечное сплетение. – Кто ты? – вопрос сухой, напряжённый, но в нём по краям тлеет злость. Огонь в животе взвивается столбом, лижет брюшину изнутри, как будто стремится вернуться в этот голос. Горло вибрирует полустоном на выдохе. – Голд, что.ты.такое?  Бхута внезапно открывается. Однако радость не успевает образоваться. В его плечи вонзаются пальцы и отстраняют. Его не отталкивают, его держат. И огонь ползёт по груди диагонально вверх, фокусируясь под ладонью. Жжётся. Печёт. Больно. И боль выплёскивается в руку, сводит судорогой пальцы. Челюсти как будто склеились. Спаялись. Мышцам больно, но открыть рот не получается. Дыхание тяжелеет и, пока его не отталкивают, он рвётся вперёд, чтобы беззащитно ткнуться лбом в твёрдую грудину и слушать, как непонимающе потрескивает Пиро чужая Бхута. Недоумение напарника он ощущает всем собой. Понимает: придётся объясняться. Знает: теперь вряд ли удастся плюнуть ядом. И пока он дышит, уставившись в такую близкую Бхуту, чужие руки ослабляют хватку и теперь просто... держат. Не сжимают, не вдавливают огненное подкожное блюдце в сустав, не катализируют лавовое озеро в животе. И у него получается собраться, выровнять дыхание, успокоить сердце, укушенное чужим обжигающим пламенем. Он самостоятельно отстраняется и медленно возвращается на кровать. Трогает уродливый шрам сбоку, уходящий под пояс штанов, и ведёт пальцами вверх, прослеживая и прислушиваясь к внутреннему в ожидании отклика. Но под подушечки колется лёгким морозцем только тьма. Странно. Огонь ощущается и ни разу не эфемерно, но почему-то... А.  Вздох срывается с губ. Всё это время его терпеливо ждут, снова закрывшись руками и нахмурившись.  – Ты знаешь, что каждый из Каэнрии обладает тварью, – его голос всё ещё хрипит, и ему это всё ещё не нравится. Схватив край одеяла, он принимается мять и комкать его в пальцах, лишь бы чем-то занять руки, пока говорит. Возможно, их подслушивают. Тогда что они могут сделать с этой информацией? Она не тайная. – А каждая тварь, в свою очередь, обладает рангом. Типом, если угодно. Есть элементальные, есть метаморфозные, а есть первородные. Последних всего семь... или девять? – хмурится: знаний про точное количество не хватает. Или их украли. Плевать. – Обычно тварь подселяют, когда тебе пять или шесть, чтобы тело выдержало, а сознание не было поглощено. В этом возрасте уже есть какие-то зачатки личности, поэтому ты не растворяешься в твари и её желаниях, а сливаешься и подчиняешь её своим хотелкам. Сердце тревожно замирает, а всё тело подбирается. Тьма зажимает огонь в тисках, и это больно – они колются в живот и бока, дотягиваются до лёгких, отчего дыхание перехватывает. Он снова кашляет, но тише и короче, чем до этого.  – Я... не помню, во сколько... умер? Брови напарника вскидываются, прячутся под пушистой чёлкой, а недоумение, исходящее от него, теперь буквально можно пощупать в воздухе. По губам мажет смешок малой степени ядовитости. – Ты ж не думал, что соседство с монстром Бездны – это простенькое такое... э-э-э...  – Паразитирование? – ...сожительство, – недовольство перекашивает лицо и кривит рот. – Это даже не симбиоз, Дилюк. Это намеренное убийство с целью сделать убитого сильнее. Понимаешь?  – Пока что я понимаю, что остановки сердца не прошли для тебя даром. Какое убийство? Хочешь сказать, ты и прочие в Стражах – ходячие трупы? Насколько вы близки к тьме, из которой лезут монстры?  Он ощутимо напрягается – это видно. Полускрытая руками Бхута мечется, как слабый огонёк на ветру, и ей вторит огонь внутри.  Ох, блять. – Остановки... сердца? Я... – Умер, – припечатывает Дилюк со всей возможной в данной ситуации злостью. И, подумав, добивает: – Дважды. – Охренительно, – слабо откликается, понимая теперь, почему сердце столь тяжело, и кладёт руку на грудь. Под ладонью вьётся безобразный рубец, и выше он превращается в ровную линию, и ниже он пузырится ожоговой склейкой. Безобразный. Уродливый. Лучшее отражение внутреннего ядовитого золота. Одеяло зажимается в кулаке, и ткань врезается между пальцев, надавливая и отрезвляя. Чужая злость отзывается в животе лижущим пламенем.  – Полагаю... раз я всё ещё говорю, то... я не особо хочу умереть. – Однако при этом ты отвратительно легко тормозишь сердце, – в голосе Дилюка проскальзывает яд, помноженный на злость, и не ответить таким же неприятным оскалом невозможно. Ему возвращается мгновенно. Оглушает со всех сторон – внешней, внутренней. – Поскалься ещё на меня, Голд! Ты мне обязан – и скажи спасибо, если не на всю жизнь. Хватит этих рассуждений, отвечай: кто ты такой? Что за тварь из перечисленных в тебе?  Молчание и злобный взгляд – ответ ему на вспышку. Глаз Бога на поясе вспыхивает, готовый пролиться неудержимым огнём, и очень сложно не соскальзывать взглядом на Бхуту. Всё нутро рвётся к этим эмоциям, к этому разрушающему, всё внутреннее сладко поджимается и воет «моё». Золото заслоняет взор, мерцает по периферии, ревёт в ушах требованием. Снова под языком скапливается жадная слюна.  В третий раз с момента пробуждения тело стекает с кровати. Плавно, аккуратно, и движется к Дилюку. У того – Бхута мечется за грудиной, облизывает и кусает рёбра, и Глаз Бога сияет всё ярче и ярче. В воздухе чувствуется духота, а сам он маревом окутывает фигуру напарника. Внутренности отзываются, тьма больше не может обволакивать чужую магию – и растекается по венам, колется в кончиках пальцев. В голове только одно курсирует от виска к виску: моё, моё, моё.  Жадное золото безобразно щерится. И он чувствует, как сознание накреняется. И он видит, как картинка утекает, тонет в золотой тьме, как сменяется одной только Бхутой. И он ощущает, как из правого века медленно лезут клыки, а с левого, склеивая ресницы, срывается драгоценная кровь. И ничего нельзя сделать. Ничего не поменять. «Корми её». «Она выбрала тебя». «Слейся с ней». Губы размыкаются, на язык почти ложится речь – но её нельзя воспроизвести. Мышцы дубеют, забывают правильное положение и могут сложиться только в ощер, широкий и обнажающий дёсны у самых углов губ. Он не успевает даже подобраться для прыжка, когда его ловят за горло и зажимают артерии пальцами. В лице напарника – отвращение, а его карминовые глаза пылают как два угля, и в них отражается весь огонь, что есть в мире, и в них видно ядовитое золото. Зрение качается обратно, клыки втягиваются, оставляя после себя только небольшие сочащиеся ранки. Кровь с них заливает глаз, и приходится моргнуть. И захрипеть. Кислорода катастрофически не хватает. Цепляясь за предплечье Дилюка, он не думает больше о желании присвоить его или пожрать. Он вообще не думает. Тяжело ворочать мысли, когда мозг агонизирует, а пламя в животе разрастается до размеров всего тела. – Спрошу последний раз. Что.ты.такое, Ляр Голд?  Его лицо обдаёт таким горячим воздухом, что кажется, будто подпалены ресницы. Глаза распахиваются. Кровь в ушах набирает обороты, и последнее, что он может внятно произнести, падает шелестом к ногам Дилюка. – Ал... чность...  Зрачки подкатываются к верхним векам, и сознание, в последний раз зацепившись за пламенеющую Бхуту, меркнет. Тело обмякает.