И были мысли ее оглушительны, как завывания бури

Светильники в храме Сета чадили тусклым жарким пламенем — Ифе до сих пор не могла привыкнуть к ощущениям мира живых. Солнце Ра, колкий песок, натирающий ступни, запах масел, фиников и пота на рынке, глоток родниковой воды в полуденный зной. Ощущать жизнь было непривычно и прекрасно. Быть может, воскрешая странную аментет, Кейфл и думал о мести брату, разъедающих, подобно яду, эмоциях и фараоне-отце, но он все же сумел даровать Ифе счастье. Счастье дышать и ощущать каждый вдох всем телом. Жаль, что насладиться этим даром удавалось с трудом, вырывая мгновения истинного удовольствия из череды неурядиц и встреч с богами. Сет, Анубис… Кто еще из смертных мог поведать историю, подобную истории Ифе? Старушка Мив явно получала удовольствие от созерцания слоняющегося по собственному храму болтливого Сета, от Кейфла с его языком, не знающим пощады, и Атсу, который и мгновения не мог вынести без напоминания о том, что они собираются сделать. Что она, Ифе, собирается сделать. Неужели это и есть жизнь? Она всегда была праведницей. Прислуживая маа-херу, воссоздавая все то, что они потеряли или могли бы потерять в посмертии, она не ведала об эмоциях, не ведала о некогда прожитой ею жизни и о том, что есть жизнь на самом деле. Но она знала о богах. Верила в них. Верила им. И все же предала. Пошла против воли Царя Богов, навлекла на себя гнев самого Осириса. Как же так вышло? Ифе до сих пор не могла найти ответа на этот вопрос. Была ли она виновата в том, что, обретя эмоции, возжелала жить? Была ли жажда жизни грехом? Сердце говорило «нет». Но какое дело до ее сердца было богам? В пасти Амт все грешники одинаковы на вкус. И все же… Заслуживала ли она такой участи? «Странная грешница» Голос в голове слышался будто наяву. Такой задумчивый. Ровный. Ни капли пощады. Ифе вздохнула. Его руки наверняка были теплыми. Она вспомнила крупную ладонь воина, протянутую к ней, звериную зелень глаз, жестокую усмешку палача — Анубис был прекрасен, как может быть прекрасна ночь, укрывающая в лунных тенях чудовищ Красной Земли. Грешница, грешница, грешница… И все же заслонил ее собственным телом. Доверил истинное имя. Каратель был суров, но на то он и бог. А Ифе всегда была праведницей. «Я чувствовал мольбу, когда появился. Это была ты? Зачем?» «Я боялась чудовища» «А меня нет?» Нет. Конечно, нет. Хотя должна была. Ифе видела взгляд Кейфла при появлении Анубиса, его сжатые в кулаки руки, распахнутые глаза, устремленные в прорези шакальей маски. Слышала дрожь в голосе Атсу, узнавшего о погоне. Они боялись. Они были в ужасе. Как и Ифе. И все же… И все же она молилась ему, Карателю, когда казалось, что надежды на спасение больше нет. Она боялась. И благоговела. И как так получилось, что молитвы Великой Эннеаде в ее устах превратились в молитвы ему одному? Светильник плевался маслом и душил горячим дыханием. Ифе взглянула в сторону Кейфла и Атсу, севших за сенет. Стыд, обжигавший душу, был горячее бьющего в спину пламени. Пока они сражались за собственные жизни, за ее жизнь, она молилась тому, кому суждено их покарать. — И были мысли ее оглушительны, как завывания бури, — голос Сета, зазвучавший был где-то в голове, коснулся ушей, и перед Ифе показался сам бог. Подведенные глаза глядели на нее лукаво, с затаенной усмешкой. — И сладок был аромат стыда, за ней следующий. Ифе смутилась. Повела плечами, скидывая пелену страха и волнения. Мог ли Сет знать ее мысли? — Зачем вы говорите это? — Потому что после встречи с моим племянником, милая Ифе, в твоей душе нет покоя, — усмехнулся Сет. — Потому что ты укрыла его собой в доме той старухи. Потому что он и глазом не поведет, скармливая тебя и твоих друзей прожорливой Амт. От тебя несет стыдом, Ифе, и от этого не скрыться. Ифе чувствовала: она краснеет. Щеки налились жаром, сердце забилось во рту, перемежая редкие вдохи с тугими выдохами. — Это не… — сжала кулаки, впиваясь ногтями в ладони. — Не так. — Ложь — искусство недоступное тебе, милая Ифе, — Сет покачал головой, почти глумясь. Ифе сдавленно выдохнула. И кивнула. — Пусть так. Но не вам говорить о стыде! — Еще назови меня братоубийцей, — фыркнул Сет. — Но это ведь правда, — Ифе нахмурилась. — Царь Богов был убит вашей рукой. — И он воскрес, — Сет закатил глаза. — Сколько шума-то! Ифе покачала головой. Был ли прок говорить с Сетом? Она даже представить не могла, зачем он примкнул к ним, зачем ему прощение Осириса, если вины в нем не ощущалось ни капли. Может быть, Кейфл был прав, не доверяя ему. Может быть, Сет использовал их в своих целях. Тогда какое ему дело было до ее стыда? Вновь поглумиться над племянником? Над ней? — Не вам осуждать меня, — пробормотала Ифе, не глядя в глаза Сета. — Я всегда буду верить в Великую Эннеаду. И мои молитвы принадлежат ей. Сет насмешливо цокнул, кривя губы в улыбке. — Что ты… Ну, пускай! Только в следующий раз, когда призовешь его неосторожной молитвой, предупреди, а не то быть тебе скормленной Амт, Ифе, — сказал он, хмуря брови над темными, сияющими иномирным светом глазами. — Хорошо, — кивнула Ифе. — Пусть будет так. Сет улыбнулся еще шире.

***

Ифе мало знала о жизни смертных и не видела мира за стенами Города Столбов, однако могла с уверенностью сказать, что бедняцкие рынки во всех сепатах были одинаковыми. В Унуте, городе Мудрого Тота, солнце грело так же, как в городе Гора, и финики пахли так же сладко, и даже вода казалась столь же спасительно холодной. Простое платье неприятно липло к влажной от пота коже, а ступни все так же горячили колкие песчинки. Кейфл остался в укрытии Атсу на входе в город — рана его была нехорошей, и Мив взялась за лечение принца. Атсу отправился на разведку, а сама Ифе — на рынок, чтобы раздобыть трав для Кейфла. Потеряться в толпе было нетрудно, благо меджаи Унута не знали ее в лицо и не могли распознать в ней беглую рабыню фараона Хафура. Ифе скользила средь тел и прилавков, глядела по сторонам, вдыхая запахи новых специй и ловя отзвуки чужих наречий. Мир был так прекрасен, что дышать становилось трудно. Лавка травника нашлась в самой глубине рынка. Морщинистый старик с красными истрескавшимися руками вязал пучки трав, подслеповато морщась в тени матерчатого навеса. Ифе замерла подле него в растерянности: прилавок полнился вязанками сухих корней и стебельков, порошками и тугими цветастыми соцветиями. — Поглядеть пришла, милая, аль что-то ищешь? — прошамкал старик, вперив в Ифе взгляд тусклых серых глаз. Ладони его скользнули по чашке с розами, выудили бутон и пошелестели им. — Гляди, красоту удолговечить — верное средство. Ифе покачала головой. — Мне бы аниса и мирро, господин. — Так то перед тобой, — торговец ловко обогнул лавку. — Самый свежий сбор, милая. Старик вынул из ниоткуда мешочек и не глядя больше на Ифе, принялся наполнять его. — Стало быть, дурная рана? — бросил он, повязав тесьму. Заморгал против солнца и ткнул в руки Ифе полный мешочек. — Не передержи настой, милая, а не то худо будет. Ифе благодарно склонила голову и вложила в ладонь старика местные деньги — Мив приказала больше никогда не называть их гирьками. — Да будет ваша жизнь благословенна под защитой Эннеады! Старик ворчливо фыркнул, пряча в редкой бороденке улыбку: — Иди уже, милая! Из чужих краев пожаловала небось? Ифе снова поклонилась, отвечая старику неловким кивком, и двинулась прочь, не замечая трех пар глаз, что следили за ней с самого мясницкого ряда. В двух рядах от лекарской лавки, в самой середине рынка у подножия статуи Тота высился водопад, усеянный сесенами, подобно небу звездами. Ифе замерла подле него, ошеломленная далекими воспоминаниями. Сесены. И здесь. Что же ее связывало с ними? Ступив к воде, она окунула в воду разгоряченную ладонь, улыбнулась широко, едва ли не до слез, и ласково коснулась пальцем тугого, еще не раскрытого соцветия лотоса. Тот качнулся, и от него пошли волны, расталкивающие зеленую листву в стороны. В голове вновь зазвенели капли воспоминаний. Чьи-то заботливые руки в волосах, женский голос, поющий позабытую песню, гребень… — Ноги держи! В следующий миг чья-то ладонь, пахнущая потом и землей, заткнула ей рот, и чья-то рука обвила ее вокруг тела, подбрасывая в воздух и уволакивая прочь от сесенов. В лодыжки впились чьи-то грубые узловатые пальцы, а в глазах заплясало небо, вмиг сменившееся тьмой чужих сводов. Ифе билась в руках неизвестных, неспособная закричать, пока кто-то не бросил ее на холодный, усыпанный сухим тростником пол, заставляя замолкнуть точным ударом в живот. Воздух выбило из груди, и Ифе захрипела. — Не убей ее, дурень, — гаркнул в темноте чей-то хриплый запыхавшийся голос. — Вишь нежная девка. — Вижу, — ответил второй голос. Ифе задрожала. О, как он звучал… Не нужно было прожить и десять жизней, чтобы понять, что дело было плохо. Ифе застонала от ужаса, пытаясь отползти в сторону, и чья-то рука тут же дернула ее за ногу, волоча по колючему, грязному полу. В темноте показалось смуглое лицо мужчины с изрытым лицом. — Не трогайте, молю, — заговорила Ифе, давя в груди судорожные всхлипы. — Не убивайте. — Не убьем, — мужчина кивнул. Обернувшись к остальным, бросил: — Дайте света. Я хочу видеть ее. Ифе заметалась. Зачем ему ее видеть? Зачем она им? У нее не было ни богатств, ни дорогих нарядов — только травы, да и те остались где-то там, выпустила их от ужаса. — Пустите меня, — зашептала она, втираясь спиной в холодную стену. Щербатые улыбки на некрасивых лицах казались ей хуже пасти Амт. Что-то темное, болезненное крылось в глазах мужчин, что подступали к ней уродливыми тенями в свете зажженного факела. Ифе замотала головой. Подобрала ноги к груди, цепляясь похолодевшими руками за колени, и обратилась мыслями к богам. Великая Эннеада, заступники всех смертных… Чужие руки вновь дернули ее за ногу, чужие ногти царапнули кожу, и блеснула в полумраке ухмылка. Раздался треск ткани, плечо оголилось, и Ифе взвизгнула, ощущая болезненные прикосновения к шее, ключицам… Молитвы застряли в горле истошным воплем, вмиг прервавшимся хлестким ударом. Великая Эннеада… Снова треск ткани… Великая… Ифе зарыдала, и на устах ее больше не было мольбы богам… Только одному. Анубис… Пусть лучше сомкнется над головой пасть Амт… Полумрак взрезала ослепительная зеленая вспышка. Ифе вскрикнула, захлебываясь собственными рыданиями, и безвольно откинулась на грубый камень стены — в душе ее сквозила лишь покорность, смирение. Знакомый силуэт в маске шакала выступил из тьмы, и мужчины, разинув рты, попятились. Кто-то тихо взвыл, путаясь в собственных ногах, ударился о стену и затих. — И вновь твоя мольб… Анубис замолчал. Замер посреди комнаты, заваленной тростником, будто сделать еще один шаг ему не хватило сил. Зелень глаз его скользнула по Ифе, ее разорванному одеянию, по ногам, испещренным царапинами и пятнами, по изможденному лицу… Посох в его руке скрипнул… Снова сверкнула вспышка, как тогда, в доме Мив, Анубис исчез, и тень его, скользнувшая по стене, оказалась рядом с главарем неизвестных. Ифе моргнула, и вот уже вместо живого, пышущего жизнью тела высилась горстка пепла. Вспышка. Сдавленный вскрик, полный всепоглощающего ужаса, и запах крови. Тяжелые шаги, резкий выдох. Ифе еле слышно всхлипнула. Маска шакала показалась в свете факела и тут же исчезла, являя лицо Анубиса. Он ступил вперед осторожно, склонив голову набок, подобно хищной птице, и когда Ифе не дернулась в сторону, скривился. Повел плечами, оглядываясь по сторонам. Гневный взгляд его остановился на разметавшемся по полу пепле. — Не успели? — бросил будто в никуда. Ифе растерянно вскинула брови. Ослабевшее, безвольное тело ее казалось болезненно тяжелым, как и разум. — Что? — прошептала она, глядя в прекрасное лицо бога. — Они не успели сделать то, что намеревались? — процедил Анубис сквозь зубы. — Я… Я не… — Ифе беспомощно покачала головой. — Я не знаю. Анубис рассерженно фыркнул, делая шаг навстречу, и тут же нахмурился. — Ты не можешь не знать, грешница, — сказал он, вновь склоняя голову. — Их глаза кричали о… Ты? Ты и впрямь не знаешь?.. Он осекся, глядя на нее почти растерянно. Прежде, чем он заговорил вновь, Ифе уже знала, что сорвется с его губ: — Странная грешница… — Но все еще грешница, так ведь? — прошептала Ифе, не отрывая взгляда от лица Анубиса. Он сделал шаг навстречу, преклоняя колено, и, поджав губы, вновь оглядел ее. — Я готова. — Я чувствую, — голос его был ровен и тих. — Ты не страшишься Амт. — Этот мир враждебен так же, как и ее клыки, — Ифе отерла скользнувшую по щеке слезу грязной, усеянной синими пятнами рукой. Оправила сорванную ткань. Анубис кивнул. Стиснул рукой посох, ощерившись на одно мгновение, словно дикий зверь, и, дернувшись, поднялся с грязного пола. Взгляд его полнился чем-то неясным, хотя лицо было безупречно равнодушно и холодно. Ифе выдохнула. Выпрямилась, жмурясь от боли в тех местах, где коснулись ее чужие руки, и закрыла глаза, готовясь скользнуть в пасть Амт. Анубис заговорил: — Я здесь, чтобы вершить суд над тобой, грешница, и… — Ифе. Сквозняк взметнул песчинки у ее ног, и с тихим шорохом они скрылись в тростнике. — Что? — голос Анубиса звучал глухо, подобно молитвам в древней гробнице. — Меня зовут Ифе, — она открыла глаза, чтобы узреть нависшего над собой Карателя. — Ифе… — ее имя сорвалось с его губ влажным шепотом. — Теперь и я вверяю вам свое имя, — улыбка коснулась ее губ. Анубис покачал головой. — У грешников нет имен, — бросил он хрипло, хмурясь и не отрывая взгляда от Ифе. Она же кивнула, слабо и болезненно. Ломкая улыбка скользнула по ее губам. — Тогда вам не нужно будет его запоминать, — прошептала Ифе. Поморщилась от боли в щеке, обагренной изнутри кровью, потерла ладонями отпечатки чужих рук на ногах. Стало быть, пора. — Вы снова спасли меня. Спасибо. Глаза бога сверкнули яростью. — Мне не нужны твои лживые благодарности, грешница, — сказал он, не отрывая взгляда от ее судорожных попыток оттереть чужие прикосновения. — Я не лгу, — покачала Ифе головой. — Вы знаете это. — Знаю. — Тогда я готова. Ифе взглянула в прекрасные глаза Карателя. Во тьме блеснула вспышка. И Ифе осталась совсем одна.