Проводник из пучины сожалений

      «Я не справляюсь» — первое, что услышал Аль-Хайтам, стоило лишь спросить, что случилось. Он не знал, но чувствовал, что с Кавехом определенно что-то не так. С виду его ухмылка все та же, сразу расползлась, появись на горизонте знакомый. А как нашелся тот, кто действительно видит его насквозь, губы дрогнули, и улыбка испарилась.       Кавех закрыл руками глаза в попытке спрятать себя от позора. Он прекрасно справлялся эти две недели, никому, ничего не рассказывая и по-видимому потерял бдительность. Но скорее всего дело было в самом Аль-Хайтаме. Он смотрел ему в самую душу, разъедаемую виной, точно территории Сумеру скверной. И не испытал ни капли жалости, когда спросил его напрямую, что происходит. Никакого чувства такта.       Одному только упоминанию было под силу вывести Кавеха из равновесия. В блестящей красоте агатовых глаз доселе плескалась поддельная радость, вместо отчаянных слез. Но пришел «он» и разлил реку из сожалений. Вдобавок вместо извинений за такое бескультурное вторжение в личные границы без разрешения, сел напротив и повторил свой вопрос.       «Я не справляюсь» — первое, что Кавех ему ответил. И этого было достаточно. Из него ручьем полился искренний и полный эмоций рассказ от начала и до конца. Все детали, любые мелочи — все. Аль-Хайтам слушал без слов, не перебивал, лишь изредка качал головой или бегал взглядом по оживленному лицу. Ловил его мимику, жестикуляцию и понимающе молчал, когда Кавех делал паузы из-за кома в горле.       Когда он брался за Алькасар-сарай, то был окрылен идеями и вдохновением. Ему было дозволено все делать самому и принимать любые дизайнерские решения. Это было его мечтой, его идеалом в архитектурном искусстве. Прошлые заказы просто меркли перед такой невероятной работой.       И Кавех бросил все силы на этот проект. Всю идеалистическую натуру вывернул наружу и спроектировал практичное и роскошное здание, отражающее его внутреннее видение искусства. Глаза его горели, а руки делали, не зная усталости. Все было идеально: место с непревзойденными видами, завитые полукругом дороги, небольшие домики, чудесный сад с беседкой и яркая жемчужина — дворец, возвышающийся над всем.       Его труды пали также скоро, как раненная на охоте птица. Зона увядания разрушила все, во что он вложил душу. Работа была испорчена до основания, став отправной точкой его жалкого существования. Здесь он принял решение, которое не каждому покажется адекватным.       Кавех продал все, выстроил мечту заново и остался стоять в одиночестве посреди грандиозного, завершенного проекта. Проекта, полностью отвечающему его идеалу. Был ли поступок импульсивен? Несомненно. Был ли он верным? Каждый решит для себя сам. Но лучше Кавеху не стало.       Депрессия нашла его сама, настигла как тигр ришболанд в лесах Сумеру. Вцепилась в шею и принялась душить. Он виноват в своем выборе, снова. Все беды были от его решений, все идеалы были недостижимы и оставались мечтами. Даже когда казалось, что вот-вот все сбудется и точно случится, иллюзия спала, развалившись как карточный домик.       Его идеалы ничего не стоят без единой моры в кармане. Но понимание этого не облегчало выплату долгов. Кавех не знал, как начать работать снова, находясь в том положении, в котором находится. Ему повезло, что, хотя бы владелец таверны сжалился и разрешил остаться на неопределенный срок. Хотя не сказать, что ему это помогло. Две недели он жил как лишний элемент и ничего не делал, что могло бы вывести его из сложившейся ситуации.       Он отчаялся и сдался. Дал апатии схватить себя за пояс и привязать к скамье заведения, взявшись бесконтрольно пить. Зверь, что поселился в нем был счастлив и вполне доволен. Его подкармливали гадкими мыслями и не сопротивлялись, когда он точил когти об израненную душу.       Кавех утоп в болоте, запутавшись в тине. Его тянуло на дно. Голос в голове шептал ничего не менять, оставаться на месте и не пытаться принимать новые решения. Они все так или иначе приведут к одному исходу. Так зачем пытаться что-то изменить, барахтаясь как рыба на суше? Лучше плыть брюхом по песку, отдаваясь течению.       Все это и даже больше он рассказал тому, кого давно считал своим прошлым. Закончил Кавех так же трагично, как и начал. «Я не знаю, что мне делать». Депрессивные настроения были видны невооруженным глазом. Кавех захлебывался своими проблемами и одиночеством. Аль-Хайтам не сильно долго раздумывал перед тем как сказать твердое «Ты можешь жить у меня». И не передумал даже после того как сказал.       Кавех до сих пор не ответил бы, почему согласился. Потому что расчувствовался настолько сильно, что на утро у него опухли глаза? Или это было обычной безысходностью? Однако надежда была на то, что он просто был рад принять от него это предложение.       Аль-Хайтам снова нарушил его личное пространство, на этот раз физически. Как только он согласился, невесомо взял его за руку и потянул встать из-за стола. Кавех почувствовал, как отрывается от тянущихся за ним корней, что держали его неподвижно две недели и без сопротивления встал рядом со старым знакомым. Аль-Хайтам смотрел все так же, в глазах ни намека на заботу. А пальцы его держал нежно, точно трогал бархат.       Он повел его за собой неспешно, не отпуская ладони. Будто спутник был способен потеряться на пути домой и остаться вновь безвольно сидеть в углу, брошенный самим собой. Кавех не знал, чего хотел больше, чтобы его не отпускали или схватили еще крепче, дабы он точно почувствовал себя в этом мире, ощутил значимым и не одиноким.       Пройдя улицы Сумеру держась за руки, они даже не испытали стыд. Будто так и надо. Кавех передвигался по густому лесу, окутанный виной, но его бережно держали рядом, не давая идти за спиной и не отпускали. Старались ловить его взгляд, без слов говоря: «Я рядом, я тебя вижу». И это вижу было чуть ли не самым важным для него событием. Он для кого-то значим и видим.       Новый дом стал его спасением. Кавех долгое время медленно и верно спускался по метафорической лестнице вниз, погружаясь в трясину. Только оглянувшись назад он смог по-настоящему осознать тщетность своего положения. Продать все ради своего идеала и остаться ни с чем, кроме хорошей репутации — было последним его шагом в Бездну. Зато он смог бы оправдать свою творческую личность, часто такие как он оказываются в том же незавидном положении.       Ему понадобилось немало дней, чтобы оценить окружающую его действительность. Счастливая семья развалилась по щелчку пальцев, лишив его сначала отца, затем и матери. Он не считал ее предательницей или чем-то вроде того. Кавех лишь понимал, как он стал уязвим, лишившись последнего близкого ему человека.       Она нашла свое счастье и покинула его, а он же свое счастье так и не обрел, оставшись на съедение воспоминаниям. Если же матери удалось все пройденное оставить в Сумеру и начать жить заново, в чем же тогда его проблема? Почему он не смог так же?       Ответ пришел не сразу. У него не было никакой поддержки, всю ответственность он брал на себя, будучи рядом с матерью и утешая ее. Возможно дай ему кто того же в ответ, он не был бы поглощен своим «грехом» долгие годы подряд. А может он просто такой человек по натуре. И подобные люди не заканчивают долго и счастливо.       Несмотря на скверный характер хозяина нового дома, здесь он ощущал себя в безопасности. К тому же Кавех не был одинок, чувствуя присутствие другой живой души в своей жизни. В старом было слишком тихо, слишком темно и хмуро. В детстве ему все казалось гораздо ярче. Поэтому в итоге он не пожалел, что продал все, лучше дом займет другая семья, чем он будет проживать былые дни из раза в раз. Какими бы они не были радостными, от них становилось тошно.       Вместо них Кавех понемногу тянулся к новому. Не сказать, что охотно, но явственно. Он неосознанно черпал силы из своего положения, о котором стыдился кому-то рассказать. Ему хотелось побыстрее стать независимым, но от своего проживания с Аль-Хайтамом явно не страдал. Наоборот, преследовавшая его депрессия встала на месте и с изумлением наблюдала за его появившимися силами работать, радоваться проходимым дням и даже ухаживать за собой. Зверь внутри него взвыл от недостатка корма. Когти отрасли, а клыки прорезали пасть. Апатия иссохла, но не оставила надежды.       Поэтому иногда Кавех нуждался в том, о чем категорически молчал даже при встрече с Тигнари и Сайно. — Двинь свои копыта, — Кавех пинает ногу соседа, который сидел, закинув ее на другую ногу и в наглую протиснулся между столом и диваном.       Аль-Хайтам секунду хмурит брови, поднимая взгляд на нарушителя своего покоя и замечает в обеих его руках тарелки, полные свежеприготовленной еды. Кавех нагибается и аккуратно ставит свою ношу на край стола, планируя заполнить остальное пространство еще всякими вкусностями.       Он принес Фаттех и Питу с мясной начинкой, приготовленные собственноручно. Поваром его не назовешь, но вкусно приготовить ужин он мог без проблем. Однако сегодня он планировал не обычный ужин. — Только пришел и сразу зарылся в свои книги, тебе на работе бумажек мало? — Кавех поворачивается к соседу всем корпусом, насколько это возможно в таком небольшом промежутке, и ставит руки в бока, выжидающе уставившись на него. — Отвлеклись и помоги мне перетаскать еду с кухни, там очень горячий горшок с Таджином.       Аль-Хайтам пришел с работы и хотел отдохнуть в своем привычном стиле, думая, что Кавех в очередной раз готовит что-то простое и скоро закончит. Но услышав о нескольких блюдах, понял, что он задумал. Еще на моменте его раздражения и пинка ногой можно было догадаться. — Я просил тебя посвящать меня в свои планы перед тем как начинать что-то делать, — несмотря на ответ, Аль-Хайтам все же встает с места. — Я бы пришел раньше и помог.       Кавех фыркает в своей манере, отмахиваясь рукой. — Мне не нужна твоя помощь, будешь только под ногами мешаться. — И все же мне хочется знать обо всем заранее, — Аль-Хайтам скрещивает руки, тем самым показывая свое отношение к неожиданным вспышкам вдохновения для готовки. — Ох, ты невыносим, — закатывает глаза, подталкивая соседа скорее в сторону кухни. — Я не загадывал ничего на сегодня, все пришло само собой за пару часов до твоего прихода, мне тебе голубя с письмом надо было послать? — выливает на него все свое недовольство и уже на кухне вручает ему защиту для рук и горячий горшок. — Для начала научись планировать свой день, твои неожиданности сказываются и на мне. — Ты точно не человек, а камень, — Кавех хмурится, показательно отворачивая от него голову и подбрасывая в воздух золотые локоны. — Любой другой на твоем месте благодарил бы меня за чудесный ужин и прекрасный вечер, а ты натуральное хамло, — последнее он говорит ему в глаза, повернув голову обратно. — На твоем месте меня бы тоже благодарили за каждый прекрасный вечер в чудесном доме, — заканчивает беседу, уходя под звуки не скрывающегося возмущения за спиной и ставит тушеное мясо на стол. Краснеющие от злости щеки он тоже не увидел.       Кавех спонтанно устраивал вечера для них с Аль-Хайтамом за большим столом, ломящимся от еды. Чаще всего эта идея приходила к нему, как только ему была необходима эта совместная посиделка. Он готовил много вкусного и каждый раз было что-то новое. Заваривал кофе, который любил его сосед, закупал несколько бутылок вина и ставил в прохладное место.       Аль-Хайтам никогда не отказывал себе в удовольствии насладиться домашней едой в слегка иной атмосфере. Если обычно они встречались за пустым столом, ели свои порции, немного беседовали о прошедшем дне и расходились, то здесь же они будто на каком-то празднике перекидывались разнообразными фразами. Начиная от обсуждений, что происходит в мире, до ожесточенных споров, кто прав, а кто не очень. Кавех чаще всего по итогу выходил проигравшим и был должен соседу много вина. Но его неправоту надо было для начала еще доказать. — Все, я не могу больше, — Кавех ставит бокал алкоголя на стол, помахивая на себя каким-то пестрым веером. — Голова кругом от твоих аргументов, как Тейват может быть плоским?! — закидывает ногу на ногу и сдувает с лица лезущий в глаза локон. — Как по-твоему день сменяет ночь? — Попробуй как-нибудь забраться повыше и посмотреть, что видишь. Будь Тейват шарообразным, ты бы видел горизонт как на глобусе звездного неба, — Аль-Хайтам не стал ставить свое вино, а наоборот, сделал еще несколько глотков. Легкое опьянение ничуть не мешало ему вести дискуссию. — Ты втираешь мне какую-то чушь, — Кавех устало понижает голос, наплевав на этот спор сразу же как только у него закончилась доказательная база. — Я куплю тебе вина только, когда ты докопаешь до дна и упадешь куда-нибудь в Бездну, а пока…       Кавех потянулся и зазевал, откладывая свой веер. Когда он выпивает, то становится более смелым для своих желаний и Аль-Хайтам это знает. Поэтому не препятствует, когда его укладывают на диван и ложатся сверху, устало выдыхая.       Напряженные плечи Кавеха сразу же опускаются, и он спокойно закрывает глаза, погружаясь в долгожданную дрему. Все эти танцы с бубном на кухне, долгие споры за столом и распитие алкоголя всегда были только ради этого момента. В трезвом состоянии ему гордость не позволяет нарушить его личное пространство.       А когда оба разморены, можно и прилечь на соседа на часок другой. И он пользуется моментом, пока Аль-Хайтам в тишине продолжает читать книгу, используя белокурую макушку как подставку для руки. В таком положении они могут лежать хоть целую вечность, пока Кавех не поднимется и не решит, что он достаточно набрался моральных сил и готов жить дальше.       Ему была необходима поддержка без слов. Излить душу можно было и в более подходящий момент. Он уже один раз показал ему свою слабость и поэтому не постеснялся переквалифицировать его в подушку, на случай плохого настроения. Раньше он себе даже в пьяном бреду бы такое не позволил.       Помимо того, чтобы просто лежать с ним в гостиной и слушать его перелистывание страниц, Кавех предпочитал, чтобы хотя бы одна рука Аль-Хайтама лежала на его голове или спине. Так он мог ощутить, что не один даже сквозь сон. Иногда приходилось самому брать его ладонь и укладывать на талию, лишь бы спокойно уснуть.       Бывало даже он переплетал с ним пальцы и подтягивал «замок» к своей груди, вспоминая как мама утешала его таким образом после кошмаров. А кошмаров у Кавеха не было давно. С тем самых пор как он стал делить одну комнату с соседом. В одиночестве ему было бы невыносимо тяжело.       Они всего лишь спят на разных концах кровати, но уже одного существования Аль-Хайтама рядом было достаточно, чтобы у него на душе было спокойно. Чувство вины никуда не делось, но теперь он не разрушает себя и свою жизнь. Он в полной мере получает энергию от другого человека, так необходимую ему все эти годы. — Я скучаю по ним, — Кавех нарушает привычное молчание.       Обычно он просто спит, но сейчас почему-то открыл глаза и опустил руки под спину соседа, приобнимая его. — Это нормально, у меня тоже есть человек, по которому я скучаю, — Аль-Хайтам не меняется в голосе.       Пока у его собеседника чуть заплетается язык, он же чувствует себя прекрасно. — И как ты с этим справляешься? — Не думаю об этом, все уже произошло. Нет смысла убиваться над тем, что не в силах изменить.       Кавех ежится после его слов и тяжело выдыхает. — Звучит логично, но не каждый такой же бесчувственный как ты, — говорит с толикой недовольства. — И почему только «человек», родители у тебя тоже были. — Я их не помню и все, что я о них знаю мне просто рассказывали. Как можно скучать по кому-то, кого в глаза видел пару раз в глубоком детстве? — опускает взгляд на соседа, который уставился на него с некой претензией. — Бессердечное, бесчувственное, лишенное человеческих качеств хамло, — изливает свои мысли и укладывает голову обратно на грудь, сжимая в напряжении его спину пальцами. — Ты так говоришь, только потому что моя точка зрения не вписывается в твои идеалы. — Ты мои идеалы всегда высмеиваешь, прекращай, — супит нос, чувствуя легкое раздражение. — И не думал даже. Я всегда подкрепляю свои слова доказательствами, в каких местах твои идеалы терпят крах. — Тебя об этом никто не просил. — В последний раз твои идеалы завели тебя в сложную жизненную ситуацию, хорошо бы тебе их скорректировать.       Кавех неожиданно поднимается на вытянутых руках и пристально всматривается в безразличные зеленые глаза. В них читается интеллект, который всегда опережал его на два шага, уступая лишь в профессиональной деятельности. И это бесило вдвойне. — Почему ты всегда такой противный? — все, что в итоге говорит Кавех, вместо того, чтобы оскорбленно встать и уйти. — Я прямолинейный. — Очень противный, — шумно выдыхает носом, на грани злости и аккуратно ложится обратно, расслабляясь. — Не лезь мне в голову, я сам разберусь.       Наступила давящая тишина. Диалог ощущался незаконченным, но Кавех решил просто закрыть глаза и попытаться уснуть. Пусть дальше листает свою дурацкую книгу и оставит его в покое. — Не могу не лезть туда, где есть то, что меня касается. Иначе придется скучать в два раза больше.       Кавех захлопал ресницами, выкатывая глаза как две монетки моры. Поднимает голову и смотрит на буквальный кусок айсберга без толики эмоций. На глухую стену, о которую кидают горох. Да ему его родного ребенка покажешь, он только головой кивнет. — Ты это обо мне говоришь? — уточняет, не сразу заметив, как неприязнь в собственном голосе исчезла. — Я более чем ясно выразился, — отвечает сухо, не отвлекаясь от чтения. — И куда делась твоя прямолинейность, которой ты так бахвалишься? — цедит сквозь зубы, снова закипая изнутри.       Аль-Хайтам кидает на него неоднозначный взгляд и все же закрывает книгу, откладывая ее в сторону. Он укладывает свободную руку на его плечо и отвечает прямо в лицо, не меняя эмоций. — Говорю тебе прямолинейно, я бы скучал, случись с тобой неладное. Поэтому не могу смотреть как твои идеалы становятся причиной твоих проблем. Даже если ты снова решишь уйти, я хотя бы буду знать, что в твоей жизни все идет хорошо.       Кавех замирает, пытаясь всмотреться в собеседника и найти перед собой подтверждение его слов. Зеленые глаза не источают тепло или заботу и тембр голоса ничуть не ласков. Но ладонь на его спине теплая и легкая, а слова четкие и искренние. Он прикладывает пальцы ко лбу и выдыхает, что есть мочи, устав за вечер похуже дневной работы над новым проектом. — С тобой просто невозможно, — перемещает руки к его шее и слабо обнимает ее, пряча лицо в одну из многочисленных подушек. — Не думал, что такие слова тебе вообще знакомы. — Прекращай думать и засыпай, — говорит вынужденно на ухо из-за позы.       Аль-Хайтам обнимает его обеими руками, трется ближе к щеке и закрывает глаза, решив, что дальнейшие попытки почитать будут бессмысленны. Лучше отдохнуть вместе и набраться необходимых им сил. В конце концов вино взяло свое и конечности заныли от усталости.       Кавеху легче рядом с ним. Что тогда в таверне, что сейчас, с его плеч в очередной раз упал огромный валун вины и сожалений. Он каждый раз все дальше от прошлого и ближе к настоящему. С каждым днем он цветет все ярче, расправляя красивые крылья свободы.       Он никогда бы не подумал, что человек, которого он почти что стер из своей жизни, окажется спасительным кругом. Что именно он из всех «друзей» заметит, что ему плохо и протянет руку помощи, не требуя ничего взамен. Все потому что Кавех был ему дорог и позволить дорогому человеку потихоньку социально разлагаться Аль-Хайтам не мог.       Кавех много времени восстанавливался под его крышей, собирался с силами и возвращался в работу и жизнь. Но он никогда не подумал бы, что после его слов ему захочется, как и его матери все дальше отходить от далекого и горького, стремясь обрести былое счастье. И теперь он был готов вернуться к тому, от чего медленно, но верно уходил в дебри чащ, перекрывая себе пути к отступлению колючими лозами. У него есть тот, с кем он покинет этот лес.