Неуклюжий подражатель

l.

Помню, когда мне было 12 лет, я с отцом отправился на рыбалку. Мы поставили палатку у реки, было очень тихо и тепло, дул слегка прохладный ветерок, и вдали был слышен стук дятла. Отец закинул удочку, и мы стали ждать. Я с таким восторгом представлял, как нам попадётся большая рыба, представлял наши улыбки до ушей, когда матушка увидит улов. Я подумал, представляет ли отец что-то подобное? Взглянув на него исподлобья, я впервые увидел у него подобное выражение лица: оно было полностью расслаблено, а глаза апатично смотрели вперёд, куда-то в пустоту. Отец был очень спокоен, однако глубокая печаль отражалась на его ресницах. Её будто не было заметно, но при этом не заметить её было нельзя. Как долго я глядел на отца, а он в пустоту? Я не знаю. Но могу сказать точно: у нас ни разу не клюнуло и мы, не сказав друг другу ни слова, легли спать.

ll.

С тех пор прошло уже 30 лет. Я лишь один раз вновь поймал то выражение лица, но больше уже никогда его не увижу. Мой отец скончался, умер спустя два года после смерти моей матери. Она же скончалась от рака, прожив с болезнью 16 лет. Целый год мать всё скрывала и рассказала только в тот день, когда и состоялась рыбалка. После смерти отца я долгое время сидел в комнате своих родителей. Я не знал, что мне делать и как мне быть. В комнате было душно. Открыв окно, лучше не стало. Я взял кожаную куртку, обулся и вышел на улицу. Было прохладно, как и бывает в хмурый осенний вечер. Воротник прятал мою шею от ветра, но из-за него я плохо различал, куда иду. Проходя мима магазинчика, откуда из окон на улицу просачивался мягкий тусклый свет, моё внимание привлекла витрина со стеклянными полками. Однажды я проходил с матерью мимо этого магазина. В тот раз начался дождь, поэтому мы зашли в него. Внутри было тесно и темно, в узкие ряды стояли деревянные стеллажи, пахло прошлым и сыростью. Нас окружили старые книги, вазы, различные часы и множество необыкновенных, старомодно или шутливо разодетых игрушек. С одной из верхних полок меня рассматривала своими чуткими глазками неописуемого изящества фарфоровая кукла. Думаю, на свете не сыскать столь искусных мастеров, которым под силу хоть малой каплей воссоздать ту красоту и обаяние, коими обладало это творение. Одета она была в коричневое, пышное, многослойное и при этом лёгкое платье, украшенное на рукавах тёмно-бордовыми вышитыми цветами. А самым изумительным в кукле были её глаза, казавшиеся глубокими, как океан, и радостными, как смех маленького ребёнка. Матушка не могла наглядеться на куклу, та словно пленила её, увлекая всё глубже в свой пустой фарфор. Под пеленой воспоминаний я вошёл в магазин. Как и в прошлый раз, меня со всех сторон обступила старина. Кукла сидела так же на верхней полке, смотря на меня сверху вниз. Её лёгкий, как пух, фарфор будто говорил сам за себя: «Если я что-нибудь задену, сразу разобьюсь прямо у тебя в руках». Я так сильно погрузился в себя, что человек, дотронувшийся до моего плеча, словно подтвердил слова фарфора, чуть не рассыпав меня самого на части. Это был продавец. Он заговорил, обращаясь ко мне: — Сударь, вы хотите продать эту куклу? Я могу дорого за неё заплатить. Его вопрос ввёл меня в недоумение: — Продать… Я.? Вероятно, произошло недоразумение, эта кукла… Произнося последние слова, я перевёл взгляд от продавца обратно к верхней полке. Пусто. Кукла, обитавшая под потолком столько лет, сидела у меня на ладони. Моё оцепенение не длилось долго. Я поблагодарил продавца за предложение, но отказался. Тот учтиво улыбнулся. Побродив среди стеллажей некоторое время, я вышел на улицу. Оказавшись вновь в хмуром настроении погоды, я нёс за пазухой уже два плотно упакованных свёртка.

lll.

Я снова оказался посреди комнаты своих родителей. Окно оставалось распахнутым всё время, поэтому вокруг царил холод. Только сейчас меня окутало недоумение: «Что произошло? Как продавец мог просто оставить мне столь дорогую куклу? Я и ломаного гроша за неё не отдал!» Мои размышления разделяли двое: фарфоровая кукла и овеянный печалью мальчик, одетый в тёмно-синий бархатный наряд дурака. Кукла смеялась, клоун прикрыл глаза, тихо плача. Перед этой парой пустого фарфора я просидел всю ночь. Мне не хотелось ни спать, ни есть, ни пить. Только под утро мною на мгновение овладел сон, а проснувшись, моих собеседников передо мной уже не было. Все поиски были тщетны. «Возможно, случившееся мне почудилось?» Я вышел из комнаты и направился в сторону кухни. Но едва переступив порог, я оцепенел: на стол было подано три блюдца, плачущий клоун подавал сервиз, неуклюже передвигая ногами и звеня колокольчиками, живущими на его озорном двойном колпаке, а куколка хозяйничала у плиты. Я потёр глаза — ничего не изменилось. Принять происходящее передо мною я не мог, но и отрицать тоже. С затуманенными мыслями я сел за стол. Кукла быстро подала мне завтрак, клоун подал мне вилку. Они вместе сели возле моей тарелки, ожидая, когда я начну есть. Как только первый кусок исчез у меня во рту, куколка оживилась, выжидая мою реакцию. — Очень… Очень вкусно, — тихо и слабо пробормотал я. Этого оказалось достаточно. Девочка засияла от радости, пританцовывая, а клоун заплясал, весело перескакивая с ноги на ногу, что совершенно не соответствовало его внешнему виду. Ни один кусок больше не лез в моё горло, сознание помутилось. Куколка схватила меня за руку, и в один миг мы втроём оказались на открытом поле. Воздух был морозен, небо заволокло тучами, поднялся ветер. Листья заиграли шаловливо с вихрем. Девочка и клоун, державшись за руки, кружились, танцуя на старом буром пне. Ветер завыл громче, в голове зазвенели колокола, я закрыл глаза, заткнул уши руками. Стало слишком шумно, невыносимо громко! Неожиданно тело повсюду пронзила боль. Ветер царапал, разрезая кожу и заполняя место под ней воздухом. Я чувствовал, как делюсь на части, постепенно отдаляющиеся друг от друга и превращаясь в нити плоти. Теперь я не мог даже кричать, попросту лишившись рта! А кукла и клоун продолжали кружиться в хороводе, улыбаться и смеяться, напевая песенку: «Тили-бом! Тили-бом! Загорелся кошкин дом!»