Тигр в засаде

— Доктор, он смотрит на меня. Белая ткань, на которой можно было разглядеть переплетение нитей, загородила обзор. Запах духов, который во сне я принял за духи матери, смешивался с запахом спирта, всегда вызывавшим во мне ощущение безысходности. — Он тебя не видит, у него видения. — Я не слепой. Горло пересохло, и голос вышел неестественным. Женщина в белом отпрянула от неожиданности, и я понял, что нахожусь в маленькой светлой комнате, явно больничной. Где-то сбоку от кровати был источник естественного света, вероятно, окно. А в шаге от кровати, на которой я лежал — незнакомый врач. — Как ваше имя? — произнес он. — А ваше? — Действительно пришел в себя, — он обратился к медсестре и при этом выглядел весьма довольным. — Какой сегодня по счету день уколов? Женщина, посмотрев свои записи, сказала, что пятый. — Это нормально, даже очень хорошо. С таблетками у нас как-то не срослось. Врач весело подмигнул, но не мне, а медсестре. Я для него пока был продолжением кровати. — В какой я больнице: обычной или в дурдоме? Голос всё ещё не слушался. Я поискал глазами что-нибудь, напоминающее стакан воды, но не нашел. — Вы в нейропсихологической клинике «Символ надежды». Прозвучало крайне претензиозно, не хватало разве что слов «добро пожаловать» и аплодисментов. — Тогда лучше бы вам меня отпустить, — сказал я. — Посудите сами, у человека срыв, ему и так хреново. Больница не добавляет оптимизма и жажды жизни. Какой уж тут символ надежды? Вот даже сейчас, я только проснулся, а настроение уже ни к черту. Больница это символ тоски и депрессии. — Наша клиника не такая плохая, как вы говорите, — сказал он уязвленно. — Здесь работают высококлассные специалисты, ученые, а наши исследования опубликованы в научных журналах. А какая тут природа! Я машинально посмотрел в зарешеченное окно. Там было море. И кроме бескрайности панорамы — ничего, ни деревьев, ни зданий. «Узник замка Иф», — вспомнил я книгу, которую не дочитал, потому что дома был только один том. Доктор продолжал: — Если выбирать между плохим настроением и опасностью нанести себе вред, то лучше быть в клинике. Понятно было одно: убеждать их в том, что я не намереваюсь вредить себе, бесполезно. Только один человек мог меня вытащить, если бы захотел. — Я согласен жить у опекуна. Вы преувеличиваете мою нестабильность, доктор. — У вас нет опекуна. — Не придирайтесь. Бывшего опекуна. Кто-то же платит за этот частный дурдом с учеными и вопящими чайками. — Вы сами не оставляете возможности вас выписать. Здесь не тюрьма и нет злодеев, ставящих эксперименты над пациентами, — сказал врач. — Вы тут из-за вашего отказа принимать лекарства. И даже под надзором ухитряетесь прятать таблетки, чем сводите терапевтическую дозу к минимуму. Мы не разговаривали с вами вот так неделями. Теперь вам будут вводить лекарства инъекционно, и тогда можно оценить ваше намерение лечиться самостоятельно. — Я тут несколько недель, — мой голос прозвучал без вопроса, чтобы не выдать, насколько я неосведомлён и не дать повода записать меня в овощи. — Третий год. Фарс. Да, именно это чувство меня не покидало с момента, как я очухался здесь, а не возле караоке. Нарастающее беспокойство усилилось звенящим хаосом в голове. — Можно поговорить с господином Ро? Вы ведь знаете режиссера Ро Гиёна, — произнес я с долей сарказма. Врач вздохнул. — Знаю. Вы и есть Ро Гиён. Тут я не выдержал и рывком встал с постели — медсестра прошмыгнула за дверь. — Я не буду вам сейчас объяснять, — врач отступил на шаг. — Пока это бессмысленно. Очень надеюсь, что когда терапия подействует, мы продолжим этот разговор. — Когда она подействует, вы исчезнете. И скажу вам откровенно, галлюцинации с такой мерзкой физиономией у меня еще не было. Вы ведь не обиделись, док? Я прикажу себе, чтобы вы не обижались. С каждым шагом он все удалялся, а в комнату зашли двое с ремнями в руках. В этой блядской галлюцинации все имели рожи одна хуже другой. Отбиваясь, я ухитрился ударить по одной, но немного промазал и попал по уху. Может быть поэтому привязали меня слишком туго и не были нежны, делая укол. Транквилизатора было столько, что усталость мгновенно накрыла горячей волной. Расплывчатая белая фигура проговорила: — Когда проснетесь, прочтите это. Последнее, что я смог — повернуть голову к тумбочке и увидеть серую папку. Тумбочка стала исчезать, и на ее месте появился стол. Через открытое окно дул теплый бриз, и был слышен крик чайки. Возникшая занавеска надулась белым парусом. Ветерок перебирал листы в распахнувшейся папке. В кабинете стало совсем светло, как на засвеченной пленке. Предметы перестали быть различимы. Изображения и звуки исчезли, только очень хотелось пить.

*

Втыкаю палочки в стол. Ты голый, спиной, во весь рост. «Надень шапку, там холодно» — говорит бабушка. Смотрю в зеркало, надеваю чокер. «Что он делает?». «Сидит на кровати, улыбается». «Пиши: пациент всё еще в фазе бреда». «А в этой сцене вы трахаетесь». Все равно поеду, все равно увижу тебя. Ты голый, ты стонешь. Снимаю кожу и надеваю кожанку. Тигр шепчет: «Ты идешь умирать». Смеюсь в ответ. Я уже умер.

*

Когда умирают во сне, просыпаются наяву. Я перевернулся на бок и понял, что больше не привязан к кровати. В этот раз меня не удивило, что я в больнице. Теперь реальность была тут, по крайней мере, мне так казалось. Сбоку окно, на окне решетка. На противоположной от кровати стене висел тигр. — Мне это не снится? — спросил я у него. И тут же осознал, как глупо звучит вопрос. Даже не он сам по себе, а то, что я задал его картине. Это было новое ощущение. Тигр молчал не потому, что мне колят лекарства, и не ради моего блага, а потому что картины не говорят. Никогда. Палата была пуста настолько, что все предметы можно было пересчитать по пальцам. Потолок, пол, стены, тигр, окно с решеткой и морем, кровать и я в ней, тумбочка. Тумбочка. Сердце мое ухнуло: я увидел серую папку. По крайней мере, две вещи в палате были мне знакомы, и это значило, что я не сошел с ума. Сомнений не было, она казалась в точности, как те, что стояли на стеллажах дома господина Гиёна. Тот же плотный картон, шершавый на ощупь, буква «У» на корешке. А в углу иероглифы моего имени. Внутри оказался схваченный скоросшивателем сценарий с потрепанными уголками. Под ним — диск с фильмом. На обложке двое школьников. Один из них Чонгук. Другой я сам. Мы стоим на фоне моря, на котором никогда не были вдвоем. «Скажи что-нибудь, — шепчу я тигру, хотя и знаю, что это невозможно. — Что угодно, просто говори». Я знаю, что не сплю. Я знаю, что диск не бред. Но мы не можем существовать в одной реальности. Я жадно смотрю на изображение, а потом засовываю диск за пазуху и облокачиваюсь на стену, чтобы он удобно лег на сердце. В конце папки несколько страниц, написанных от руки, и чистые листы. Почерк тоже мой. Если это такая терапия, то я не хочу выздоравливать. Мне страшно. «Правда в том, что я действительно Ким Тэхён. Вернее был до поступления в кинематографический, когда сменил имя. И наша история с Чонгуком действительно началась на последнем году школы, только мы не были едва знакомы. Сдружились мы сразу и крепко: были неразлучны и в школе, и после уроков, бегали по стройкам, залезали на крыши. Больше всего любили типографию; сорок лет назад наш район еще не был застроен зданиями, и с нее открывался замечательный вид. Оттуда было рукой подать до телебашни. Для нас это было настоящей крышей мира. Глядя вниз, мечтали, как будем жить после школы. В один из таких дней Чонгук сказал: «Останься со мной после выпускного». Не знаю, зачем он выразился именно такими словами. Тогда мы чуть не поцеловались. В общем, он свёл всё к шутке, а я заболел им. В любой фразе мне мерещился иной смысл и тут же опровергался. Иногда я был близок к признанию, но потом чувствовал, что этим только уничтожу нашу дружбу. Как отличить привязанность от влюбленности, если в наших отношениях они были так безбожно похожи? Они играли то одними, то другими нюансами, в зависимости от настроения, погоды и того, сколько раз он мимоходом коснется меня за день. Может быть, тогда я и перестал отличать реальность от надуманного? Однажды Чонгук пришел ко мне, потому что повздорил с родителями. Было поздно. Весь день шел снег. Он поднялся по лестнице, обошел галерею, миновав вход, и постучал в окно. Если бы можно было сфотографировать не одно мгновение, а весь день, я бы выбрал этот и повесил на стену. Казалось, что Чонгук принес с собой не снег в капюшоне, а какую-то тайну. Чтобы не развеять ее я включил только фонарик. Мы сидели на полу и пили наливку, украденную из бабушкиного шкафа. Он сказал: «Тэхёна, а если я тебя поцелую, ты не будешь потом странно себя вести?» А я стал, и до сих пор никак не остановлюсь. В ту ночь мы почти дошли до конца. Одежда осталась на полу, я лежал на животе, лицом в подушку, потому что стеснялся смотреть. В соседней комнате закашлялась бабушка, мы испугались. Помню силуэт Чонгука, стоящего напротив окна, спиной ко мне, спешно собирающего свои вещи. Снегопад тогда был такой густой, что скрывал дома друг от друга. Вскоре скрыл и Чонгука от меня. После этого всё разрушилось. Мы стали испытывать мучительную неловкость в присутствии друг друга, когда разговаривали — я заикался, он глядел в пол. В конце концов мы перестали пытаться и за месяц превратились почти в незнакомцев. А потом наступил последний день. Вся скопившаяся отстранённость во мне треснула враз, обнаружив под собой панический страх потерять Чонгука. Поэтому я отправился к нему и насочинял с три короба, про погоню и шайку. Поблизости был заброшенный дом, я заманил Чонгука туда и нёс какой-то бред. Наверное, тогда меня накрыло по-настоящему впервые. В одном Чонгуке слились все действующие лица воображаемого триллера, и я то умолял его остаться, то кричал, что он хочет меня убить. Упрямец, он долго не уходил, крепко сковав мои плечи, и повторял: «это я, Чонгук, это же я, никто тебя не тронет, мы одни», а я всё бесновался. Никогда не забуду, как он тогда посмотрел. Долго, болезненно, безысходно. Так или иначе, Чонгук ушёл, приехали врачи, и больше я его не видел». На этом мои откровения прерывались, и остаток страницы был пуст. Следующая начиналась другим стержнем. Я всё ещё воспринимал писанину как бред и не понимал, зачем мне это дали прочитать. Нет, почерк был точно мой, только вот реальность чужая. Никогда бы в здравом уме я не стал искажать собственную жизнь таким варварским способом. И всё-таки необъяснимые противоречия, до поры задвинутые на периферию, толкали читать дальше. «Мама родила меня в шестнадцать лет, но так и не сказала от кого. Может быть, он был для неё тем, кем был для меня Чонгук, а я реальностью, в которой ей было очень больно. Не могу её винить. Я бы отдал всё, лишь бы не просыпаться здесь, осознавая, что это единственная возможная действительность. При каждом удобном случае я прячу таблетки, а затем выплёвываю. Когда их концентрация в крови снижается, я проваливаюсь в свои причудливые сны. Эти записи — свидетельство того, что медсёстры иногда контролируют лечение пристальней. Тогда я понемногу веду эту переписку с самим собой на случай, если они найдут способ достать меня и вывести в долгую ремиссию. Какой жестокий парадокс: пытаться сделать человека здоровым, хотя это его и убьёт. Даже не знаю точно, сколько раз я попадал в больницу с момента, как Чонгук исчез не попрощавшись, и в какой по счёту приступ было сформулировано: «психотический эпизод с фиксацией на травме прошлого». Жизнь Чонгука, такая здоровая и солнечная, стала для меня адом только потому, что существовала рядом, но не для меня. Она продолжала двигаться линейно, преодолев веху в заброшенном доме, которая для меня стала точкой невозврата. А я был обречён бесконечно воспроизводить тот вечер в снах, фильмах и бреде. Я как-то смог поступить в университет на режиссёрский. Тогда и решил, что смена имени — отличный способ забыть. Но всё, что я снимал, по сути, было пронизано мотивами прошлого: брошенность матерью, невозможность любви двух мужчин, мальчик, разговаривающий с рисунком животного. Чтобы побороть триггеры и реабилитировать свою несчастную любовь, я приступил к созданию фильма, в котором придумал нам с Чонгуком счастливый финал. Даже дал главным героям наши настоящие имена. Подбор актёров занял много времени. Значение имело всё: внешность, личности, повадки. Но произошло то, чего невозможно предвидеть. Молния не попадает дважды в одно дерево, говорите? Второй раз она поразила цель, когда я встретил «Тэхёна»… Дважды счастливец, дважды мертвец. Я полюбил человека, изображавшего меня самого в юности. Что из этого вышло, я, читающий эти строки, должен догадаться. Наверняка прокручивал в видениях в разных вариациях сюжеты, итог которых всё равно был один: постыдный отказ, попытка суицида. Я застрял в петле, становясь то Гиёном, то Тэхёном в тиши острова, на съёмочной площадке, в старом бабушкином доме. На самом деле — старый псих в больничной пижаме, помешавшийся на своих фильмах. Эта роль была так невыносима, что я поменял нас местами, став тем, кому навязывали непрошеную любовь, и одновременно тем, кто любит безответно. Чонгук в параллельной реальности сделался актёром, как тот, другой мальчик, одно воспоминание о котором выворачивает мою психику наизнанку. Мой фильм получил огромный резонанс благодаря прессе, громко именовавшей его последним фильмом безумного гения. Как жаль, премьеру пришлось пропустить, я был занят тем, что лежал в клинике, загремев туда еще на стадии постпродакшна.

*

Дверь отворилась и на пороге возник врач, которого я видел, оказывается, не второй раз в жизни. Наблюдал как я читаю? Пришел сделать укол? Мне было все равно. Теперь в мире не существовало ничего, что мне было интересно. Он подошёл и положил руку на моё плечо. — Вы, возможно, хотите посмотреть на себя? — проговорил он, достав из халата карманное зеркало. Я просто ответил: — Не надо меня лечить. Но он продолжал протягивать паршивое зеркало, и тогда я вышиб его у него из рук. — Дайте знать, когда будете готовы поговорить, — сказал врач, подняв его с пола, и вышел за дверь. — Думаете, вы переиграли меня? — крикнул я. — У вас есть только два выхода: или оставить меня моим снам, или вылечить и отпустить. И тогда я…