Бой с тенью

— Поль, а, Поль? Чего такая грустная сидишь? –Нечаев вваливается в дом, почёсывая затылок; его рыжая Полина только вздыхает, поглаживая притихшего Изнаркурножа. — Гусь опять в огород к соседям удрал? Или баб Зина на уши присела? Поль, ты только скажи, я весь СССР разнесу, ты только скажи, ебучие пироги!.. — Нет, всё хорошо, Серенький, — улыбка девушки выходит неровной, не только из-за шрамов, но и от грусти. Что случилось-то? ХРАЗ объявился? Сеченов что не так подправил? Нечаев присаживается на подлокотник дивана, заскрипевший под его весом, и обнимает невесту за плечи, — просто… — Что? — Да вот наш маленький грустит, — пальцы Поленьки огибают каждое бревно живой избушки. — Зинка-то… то есть баба Зина, рассказала же, что Изнакурнож — из Лимбо, понимаешь? Прямо оттуда! — Ну-у-у, — майор чешет затылок, — догадывался. — Я подключила к нему «Мысль», пока Зинаида не видела, — объясняется Полина. — И… малыш скучает по Лимбо, представляешь? По Лимбо скучает! — Слушай, ну… — П-3 понятия не имеет, как успокоить Полю; нашла из-за чего переживать, в самом деле! — Там такие цыпочки у соседей по двору гуляют! Пусть сходит, проветрится… — Это девочка, Серенький, — заявляет Полина. — В смысле «девочка»? Чё, серьезно? Это правда девка, что ли? Курица, то есть? Я думал, что… Ох, ебучие пироги, грёбанный Лимбо! — И ей не нравится, что баба Зина зовёт её «Изнакурножем», — Полина слабо улыбается. — Ей из-за этого грустно. — Ага, и тебе заодно, — замечает майор. Ебучие пироги, оказывается теперь кому-то не плевать на чувства курицы из Лимбо. Майор хмурится. Так, Поля расстроена, надо что-то делать. Только что? Нечаев скорее верит, что не Изнакурнож из Лимбо, а их грёбанный гусь — тот хуже самой опасной твари из предприятия «3826». Хотя… нет! Элеанора гораздо хуже! — Её вытащил Сказочник в рамках своих экспериментов, а она испугалась и потерялась, — продолжает Поленька; она одна называет Сеченова Сказочником — за то, что «сказочно пиздит». Только что не так? Изнакурнож же любимец… любимица, одним словом. — А потом её подобрала баба Зина, назвала Изнакурножем, а ей… не нравится. — Ну… давай назовём по-другому как-нибудь. Машей, например! — Серенький, ну какая это Маша? — Полина смеётся; это радует Нечаева. — Ну… Давай Леной, не знаю. Или Ольгой? — Серенький, да ёбанный гриб, — Полина качает головой; да и Изнакурнож… Курочка тоже, вскочив на лапки, отряхивается, мол, не нравится ей. Да-а-а, проблема… Майору проще разъебать в щи роботов, чем придумать кому-то имя. Они ж не своим детям имена подбирают, зачем голову забивать? Это же просто курица… Избушка. Хрень лимбовская, проще говоря. Нечаев оглядывается, скользит взглядом по комнате, морща лоб, и оживляется, заметив сервант, заставленный не только чехословацким хрусталём, но и книгами. Сергей оживляется. Может, назвать курицу Пушкин? Ах, да, это же девочка… тогда Людмила? Или Татьяна? Точно не «Квантовая физика», «История Великой Отечественной войны» и «Лучшие рецепты»! Сергей вздыхает, потирая шею; курица из Лимбо… курица… Сказочник Сеченов… сказочная курица… А это, ебучие пироги, подходит! — Поль, я придумал! — Что, Серенький? — Ряба же! Будет теперь у нас с тобой своя курочка Ряба! Изнакурнож, услышав новое имя, пыхтит маленьким дымоходом, подпрыгивая в руках Полины; нравится, значит? Вот и хорошо. А почему и нет-то? Курочка как курочка, просто без клюва! Может, и снесёт им золотое яичко. Полина опускает уже Рябу на пол, и та от радости бегает по всему коврику, радостно притоптывая лапками; Поля улыбается. А большего майору и не надо: счастливая и радостная Полина Поликарповна — то, что нужно для хорошей жизни Нечаева.