Остаться в августе

       Льюис Кроуфорд. Двадцать лет отроду. Глаза — материнские, нрав её же. Ростом выдался, лицом тоже, умением идти по правильному пути — нет. Адвокатом хотел стать с подросткового возраста, и, вероятнее всего, будет отменным профессионалом, потому что всё, за что он берётся, рано или поздно оказывается доведённым до чистого конца. (Любовные дела не в счёт). Он любит зелёный цвет, лес, стихи Серебряного века, туман и апельсиновый сок. Ещё он любит Вивьен, но её ни в какую категорию не уместить, поэтому она всегда что-то отдельное, то, с чего всё начинается и чем всё заканчивается. Его первое самое яркое воспоминание: мартовские коты трутся мордой о ногу Вивьен, и она не без жалости гладит их тонкие тела, чешет за ушком удивительно долго, а дома тщательно вымывает руки с мылом — вдруг болячка? Она уже тогда представлялась Льюису самым любящим и искренним существом на планете. Носила в себе лучшее от предков, да и была неописуемо искусной. Одиночество принимала как лучшего друга, но не боялась растратить себя на отца или брата. Слушала, смотря прямо в глаза, через своё маленькое птичье сердце проносила каждую чужую беду. Тех самых котов кормила с ладони и умоляла хотя бы одного взять домой. Папа соглашался, а они сбегали. И никогда больше не возвращались. Котам Вивьен такое была готова простить, людям же — никак нет. Каждый кусок его памяти так или иначе пропитан сестрой. Потому что жили бок о бок, делили одну ванную, кухню, двор и сад на двоих. Потому что чувствовали вечную тягу и неизмеримую скуку, если приходилось расставаться больше, чем на несколько часов. Льюис очень хотел быть котом, чтобы так же тереться о её ладони, — в итоге стал. После него Вивьен ладони не сдирала под проточной водой, но он думал, как бы сбежать в один удобный момент. Следовательно, не решился нарушить построенный цикл, заранее написанный сюжет, не просто так созданные правила. Вивьен Кроуфорд. Восемнадцать лет отроду. Глаза — ни материнские, ни отцовские, что-то новое и ранее никогда не виданное. Нрав — такой же. Душа тянулась к искусству, краскам и книгам, как сердце и разум. Её большой мечтой с самого детство было рисовать картины и продавать их на выставках. Где-то среди фиалок или, может, лютиков. Она любит апельсиновый джем, глупые браслеты на руках, лёгкие летние платья, все цвета, кроме красного, яблоки и клубнику. Август. Льюиса она любит большего всего возможного, но молчит, потому что биение её сердца всегда рассказывает больше, чем может голос. Слова — это ведь просто образы в голове, которые получилось уместить в сочетание нескольких букв, но им никогда не удастся перенести всё то, о чём она думает. И именно это дурацкое сердце оказалось так просто растоптать и уничтожить в пыль. Первое самое яркое воспоминание: папа держит велосипед и отпускает в неподходящий момент. Колёса ударяются о камень, велосипед переворачивается, и спица — прямо насквозь. Через тонкую девичью ножку. Крови было море, но ни единой слезы. Врачи говорили, что это нормальная реакция для испуга, а Вивьен до сих пор всех убеждает, что она просто как можно подробнее рассматривала оттенок вытекающей жидкости, чтобы никогда в жизни не использовать его в своих картинах. Льюис заботливо менял повязки каждые три дня, а папа помогал мазать йодом, обязательно дуя на ранку. Вивьен очень хотелось навсегда остаться ребёнком где-то в районе десяти лет, когда настоящих чувств не различаешь толком, а просто впитываешь в себя весь мир, не делишь доброе от хорошего, чёрное от белого, не боишься людей с татуировками на руках, да и в целом людей не боишься. Когда гроза — это страх и радость от того, что брат опять будет спать рядом. Хотелось, чтобы Льюис тоже — неизменно вечно тут, на пороге юного безумия. Поэтому перемену в нём она заметила слишком поздно. Брат стал взрослее много раньше, чем её пелена спала с глаз. И резкость эта так больно ударила, что реальность, с которой к этому возрасту привыкают, больно резала самые нежные участки девичьей кожи. Вот такие они. Молодые и глупые до настоящих чувств. Искренне летние. Тёплые. Но один умел нести груз бытия, а вторая, спасаясь от страха огромной любовью, не выдержала проверку времени на прочность. Но это даже хорошо: если получилось ранить, то человек был по-настоящему дорог. Значит, она способна любить. Значит, сердечная мышца её — не камень. Значит, можно ещё жить. Вивьен просыпается поздно. Ни от какого-то звука, ни от яркости света за окном. Просто просыпается: открывает спокойно глаза, рассматривает потолок, поворачивает голову вбок. Привычно, но излишне умиротворённо, как героиня плохого английского кино. Инстинктивно ищет взглядом Льюиса — и не находит. Подушка смятая, но холодная. Встал давно, и ни единым движением тела не разбудил спящую девушку. Как отважно и мило, настоящий романтик. Бледная ладонь трогает наволочку, трогает простынь и одеяло, пытаясь отнять фантомы тепла у тех сантиметров, к которым Льюис прикасался. Этого не хватило бы даже на то, чтобы согреть ноги в морозы. Досадно и грустно. Она движется тенью, одевая себя в пропахшие домом вещи. Единый смысл существования в этот субботний полдень — найти Льюиса. Ей снилось так много снов: сизые птицы, старые здания, гудящий товарняк. Обо всех нужно рассказать. Он же просил. Вивьен заглядывает первым делом в извечно тёмную комнату брата. Привычно задёрнутые шторы, нереалистичный порядок. Пусто. Слишком, неописуемо пусто. И кровать застелена. Такого раньше никогда с его комнатой не случалось. Вивьен прислушивается к звукам с кухни. Кипящий чайник, тяжёлые несколько шагов до него. Кипяток падает на дно чашки. Запах кофе. Отец вернулся: Вивьен понимает это по шелесту газеты и приглушённому звуку радио. Только Боб его слушает в этом проклятом доме. И она мчится вниз, держась за перила. Перескакивая через одну ступеньку лестницы. Взъерошенные волосы и испуганный вид. Почему Льюис не возле папы? Почему он не пьёт с ним омерзительно крепкий кофе и не обсуждает очередного героя с колонки утренней газеты? Боб смотрит на Вивьен с лёгкой улыбкой и жестом предлагает присесть. Заваривает чай дочери, ставит кружку на стол. Не говорит ни слова. Как язык проглотил. Она будто просит, мол, расскажи хоть что-нибудь. О своей недельной поездке, о ярмарке, о новом чём-то. Спроси о делах, узнай о том, как прошёл день рождение. С кем она познакомилась, обо что поранилась. Но Боб молчит, потому что знает: говорить нужно Вивьен. И только ей спрашивать. Девушка сжимает в руках кружку, тут же ею обжигаясь. Ожоги будут едва заметно пахнуть мятой. — Льюиса не видел? — шёпотом, будто из соседней комнаты. — Видел, — и тон его голоса выдаёт каждую тайну, вытягивает тузы из рукавов и отрывает фишки, приклеенные ко дну гранёных стаканов. Никакой лжи. — Он вернётся? — Боюсь, что нет, Вивьен, — Боб опускается напротив дочери, складывая газету на коленях, аккуратно разглаживает листы. — Чудный кулон. Это что, лютики? Грусти этой минуты хватило бы Вивьен на предстоящую тысячу лет. Она кивает, отпивая глоток, и вновь обжигается. — На что бы ты хотела потратить субботу, милая? — мужчина хочет хоть как-то настроить беседу на положительный лад. Разве Боб может удержать сына под своим боком, когда тот рвётся наружу? Совсем не важно, сбегает он от того, что пугает его здесь, или неистово рвётся к чему-то более светлому там, впереди, он просто не может ему запретить. Он воспитывал Льюиса так, чтобы юноша мог позаботиться о себе самостоятельно, чтобы выбирал тропинки из побуждений собственных сердца и разума. У него были веские на то основания, если Льюис оборвал всё и с корнями. И теперь остаётся только гладить Вивьен по голове и утешать всем, что попадётся под руку. Ему ли не знать, несколько больно терять того, к кому привязан сотнями нитей? — Дочитаешь мне «Поющих в терновнике»? Мы, — Вивьен оступается, потому что не знает, были ли эти «мы» когда-то, — не успели. — Конечно, милая. Субботний книжный вечер. Мне это нравится. «Мы сами создаем для себя тернии и даже не задумываемся, чего нам это будет стоить. А потом только и остается терпеть и уверять себя, что мучаемся не напрасно». Вивьен втрое меньше своей потери.