Остаться в августе

       — У тебя появились в университете новые друзья? Вивьен сидит на полу в кухне, держа в руках кружку с остывшим какао, и пытается не вспоминать пятничный школьный день. Она всё ещё пахнет рисом со столовой и духами одноклассницы, находившейся рядом такое количество времени, которого хватило, чтобы парфюм осел на чужих плечах. Льюис как-то изменился, а девушка и заметить не успела. Стал серьёзнее и востребованнее. Повзрослел. Университетская жизнь полирует будущих профессионалов под стиль каждого факультета, и пускай брат только на первом курсе, Вивьен уже готова обратиться к нему: «Мистер Кроуфорд, скажите, как действовать мне в этой ситуации?» Его длинные пальцы перебирают бумаги с трудной терминологией, ей совсем не понятной, и изредка берутся за кружку с крепким кофе. Льюис морщится, отпивая каждый глоток, пытается воспитать в себе привычки ко всем тем вещам, которые делают взрослые. Одна из них — холод, сдержанность и стать, которой Вивьен боится больше всего. Только бы брат не стал настолько важным, чтобы обращаться к ней со своей адвокатской надменностью. Льюис откладывает два листа бумаги в стопку рядом и берётся за учебник, открывая его, кажется, на сто сорок седьмой странице. Вивьен со своего ракурса отчего-то думает, что угадала цифру. Она цепляется за детали, чтобы ожидать ответа было не так скучно. Закатанные рукава рубашки до локтей, классические брюки, плотно обтягивающие юношеские бёдра, три верхних расстёгнутых пуговиц. Льюис сексуален, и даже не представляет насколько. — Есть парочку, но не то, чтобы друзей. Знакомые, которые необходимы каждому. Надо же хоть как-то оставаться на плаву в группе. А почему тебя это интересует? — Льюис старается большую часть своего присутствия отдавать сестре, но всё равно не отрывает взгляда от текста, пока говорит. Это Вивьен очень больно колет. — Да так, просто спросила, — она сглатывает, поднимаясь с пола, и выливает недопитое какао в раковину. — Прости, Вивьен. Дай мне, пожалуйста, пять минут, и я поговорю с тобой, хорошо? Она кивает без обид и недомолвок. Льюис поступает здраво. Ограничивает себя от одного, чтобы плодотворно сделать другое, а потом полностью возвращается к первому, оставленному на потом. Рационально. Прямо... по-взрослому. Вивьен целует брата в скулу, касается плеча и пропадает на веранде. Укутавшись в плед, она берётся за книгу, оставленную там же часом ранее. Читает упоительно, но не забывает прислушиваться к дороге: вдруг отец приедет прямо сейчас. Она до жути соскучилась. Вечер не такой глубокий, чтобы совсем отнимать свет, но сумерки неприятные, тревожные и будто притаившиеся. Выжидают чего-то, тихо засев в невысокой траве, готовятся напасть, только не знают, на кого и когда. Оттого Вивьен и не застаёт ни бойни, ни резни. Только Льюиса рядом с собой, смотрящего с ожиданием. Она откладывает книгу, протягивая второй уголок пледа брату, и тот прячется в нём. Они — телом к телу. Осенью, оказывается, можно и не мёрзнуть. — Я знаю, ты не интересуешься чем-то просто так, — Льюис заботливо заправляет прядь девичьих волос за ухо, оставляет невидимые отпечатки на шее, и эти кроткие действия занимают так много времени, что Вивьен лишь под конец понимает, как долго молчала. Полминуты? Минуту? Ни на касания, ни на ответ без особой важности так много не требуется. — Или это секрет? — Нет, не секрет. Просто интересно стало. Что вы, недо-друзья, делаете, когда заканчиваются пары или у вас выходные? — Ничего особенного, вроде как. Посидим в кафешке час-другой, а потом по домам. На выходных мы не часто встречаемся. Планировали сегодня, но я не особо хочу туда идти, — почти разочарованно. Он, кажется, хочет, но не знает, почему остаётся здесь. Вивьен воодушевляется, оживает и чуть не подскакивает на диване. Плед падает с её плеча, и Льюис, одаривая детскую радость неизвестной природы, мягко накидывает его обратно. Боже, сколько же изящества в этом жесте, сколько воспитанности и манерности. Кроуфорд чувствует, что прямо сейчас упадёт в обморок от того, насколько брат совершенен. — И куда вы хотели пойти сегодня? Почему не согласился? — Студенты-первокурсники желают прожигать свою молодость в барах, пока не образовалось на учёбе завалов, а в жизни — тех самым проблем, из-за которых по ночам страшно. Но меня не особо эти заведения привлекают. — Пошли. Льюис, идём, — Вивьен хватает его за предплечье, с мольбой заглядывая в глаза. Темп речи ускоряется, и юноша не сдерживает смешка. Она забавная. Чувственная, вдохновенная, искренняя и такая живая. И, что самое приятно, такая она только с ним. — Я очень хочу пойти куда-то. Могу быть недалеко от вас, но совсем не мешать. Ты даже не почувствуешь моего присутствия. Льюис, пожалуйста, мне восемнадцать, а из всего необычного, что я видела, так это тётя Сара, которая в свои восемьдесят три продолжает водить мужчин не больше двадцати пяти в свой дом. — Вивьен, — Льюис рвётся сделать замечание за неуместный комментарий о тёте Саре, женщине, живущей через три дома и вечно дарящей орехи просто так, но вместо этого глухо смеётся, потому что Вивьен права. Да и когда он успел стать таким святым? Глупости, и только. — Поехали, если хочешь. Я позвоню, скажу, что согласен. За нами подъедут. Но, девочка моя, одно большое условие: не пей или не пей слишком много. Она кивает, соглашаясь с такой глупостью, и бежит в дом, забывая о Бобе, о книге, да и в целом забывая. Всё. И себя в том числе. У машины открытый верх, и Вивьен сожалеет, что не пьяна, потому что трезвость мешает желанию вывалиться туловищем вверх и получать колючие удары от потока ветра по всему лицу и плечам. Она уныло смотрит в окно, подперев подбородок рукой, пока Льюис и его знакомые обсуждает недоступные её сознанию темы. Город плывёт смолью и растекается патокой. Ночной свет превращается в полосы и режет, режет бедное небо на сотни неравных частей. Самая большая обязательно упадёт, и, конечно же, на кровать Вивьен. Льюис хлопает по плечу сидящего рядом парня и смеётся ему в ухо, отмечая то ли умение рассказывать шутки, то ли само их содержание, и девушка очень сожалеет, что не успела её расслышать. Она чувствует на себе взгляды с зеркала заднего вида и напрягается, чтобы не смотреть в ответ. Поэтому, наверно, у Кроуфорд толком нет друзей: зажатая и испуганная, чего-то боящаяся, предпочитает молча жаться в углах и ждать, когда всё стихнет. Она же обещала, что не будет мешать, вот и не мешает. И внутренне плачет от того, что ненавидит свою глупую клятву. Парень за рулём, чьего имени Вивьен ещё не знает, да и вряд ли запомнит даже после нескольких повторений, останавливает машину на светофоре и вновь глядит в зеркало. Кроуфорд осмеливается посмотреть в ответ. Он улыбается. Она смотрит на руки брата, гладящие собственные колени. — Вивьен, да? Тебе там неудобно? — Да, всё в полном порядке. Спасибо, — говорит, будто отмахивается, не разрисовывает тон голоса ни единой интонацией. Просто вываливает звуки. Лучше бы промолчала. — Неловкость — моя вина, — Льюис метается взглядом между пассажирами и чешет затылок, не зная, с чего начать. — Вивьен. О ней вы знаете немало. Это Маркус, — он указывает на парня рядом с собой, и Вивьен наклоняется вперёд, чтобы посмотреть на него и пожать руку. Льюис наводит беспорядок в его волосах своими пальцами, и девушка думает, что, вероятно, Маркус тут младший, — заядлый курильщик и спец в законах. Знает больше, чем все мы вместе взятые. Этот парень с наглой рожей — Оливер. Говорит редко, но метко, так что в случае чего не обижайся на его шутки. Он славный парень. Оливер поворачивается туловищем с переднего сиденья и протягивает руку Вивьен. Татуировка с его костяшек явно тянется вверх, к локтю, и выходит обрывком на шею. Она пожимает протянутую ладонь, и что-то в Кроуфорд больно колется, рвётся и ломается. Оливер, может, замечает резкую перемену, а может — и нет, но отворачивается неестественно быстро. — А за рулём Марсель. Ведет себя, как отец всего и вся. Так что не удивляйся, если о тебе он будет заботиться больше меня. — К вашим услугам, мисс Кроуфорд, — Марсель улыбается, продолжая движения по дороге, и Вивьен расслабляется. Не каждый второй — предатель или обманщик. Мир бывает безопасным, и до самого бара Вивьен участвует в разговорах, смеётся и даже изредка шутить. Приглушённая музыка и отсутствие шумных компаний. Отполированная до блеска барная стойка, огромные окна, аккуратно расставленные столики, люди в пиджаках и дамы с глубоким вырезом, то и дело покачивающие тонкими щиколотками и пьющие коктейли из трубочки. Солидно и дорого. Город за окнами — как на ладони, и Вивьен, сидя возле бармена, энергичными движениями смешивающим очередной напиток, почти утопает в этом виде. Многоэтажки, деревья с опавшей листвой у самого основания, нарастающая луна и ни одной звезды. Пахнет цитрусом и чем-то очень далёким от родного дома. Она, как и хотела, не сидит среди студентов, а по-взрослому обволакивает себя одиночеством, ожидая глупую газировку с соломинкой. На неё не смотрят посторонние, и Вивьен поступает так же, продолжая рассматривать доступный периметр города и интерьер. Минимум надоедливых деталей, излишняя чистота. Это помещение кажется не настоящим, будто из сна. Сейчас полоток обязательно превратится в сизых птиц, и их упавшие перья останутся пятнами запоздалой беды. Такие кошмары обычно и снятся: птицы и беды. Но ни через пять минут, ни через час потолок не исчезает, люстры продолжают отбрасывать медовый свет на ковры, и пол из-под ног не уходит. Джаз сменяется блюзом, а блюз — джазом. Музыка нежно вливается в уши, так заботливо и медленно, что опьянеть можно и без алкоголя. Вивьен просит налить ей чего-нибудь не очень крепкого, но сладкого, и девочка в свои восемнадцать, сидя в дешёвом платье среди роскоши, пряча руки в складках хлопка, потягивает вино, берясь за ножку бокала так, как учили главные героини десятков просмотренных фильмов. Льюис смотрит на сестру всё это время. Отрывками, секундами или минутами, но не слишком долго, чтобы можно было хоть что-то заподозрить. Она и не двигается словно. Всё держит голову повёрнутой влево, пьёт то кока-колу, то вино. И кажется такой гармоничной со всем, что находится не в этой комнате. Вот что будет, если творение свободных ветров поместить в клетку. Маленькая-маленькая, жатая четырьмя стенами и вечно смотрящая туда, куда хочется сбежать. Босой. Независимо от того, в каком настроении небо. — Вы тут первый раз? — бармен подаёт голос, и Вивьен просто ради любопытства поглядывает на часы. Прошло три с половиной часа. С ней впервые за это время заговорили. Кроуфорд отворачивается от окна, смотря глаза в глаза мужчине, и наклоняет голову в бок, улыбаясь вымученно, но нежно. — И в последний. — Вино было настолько ужасным? — мужчина откладывает тряпку в сторону, принимаясь расставлять стаканы и бокалы по местам, и Вивьен готова поклясться, что их звон — лучшая музыка. — Нет, оно вкусное. Хотя мне сравнивать особо не с чем. — Вы ещё молоды. Ужасно молоды. Сюда приходят, когда другие места перестают казаться приятными, — у бармена ухоженная борода, морщинки, оставленные возрастом, и обручальное кольцо на пальце. Говорит с повадками мудреца, но знания его сковываются лишь на посетителях этого заведения. — Вам, предполагаю, хотелось бы чего-то более энергичного, громкого и весёлого. Может, танцы? А вот мужчина в правом углу или пара у окна хотят спокойной обстановки. Знаете, подумать о всяком, чтобы без посторонней возни. Когда трудно сдружиться с одиночеством дома, они ищут пути соприкосновения в подобных местах. Мужчина поворачивает голову, осматривая без особого любопытства подошедшую к барной стойке даму с заранее поднятой рукой (мнимая просьба обратить на неё внимание), и вновь возвращается к Вивьен взглядом, но лишь для подведения итогов своего монолога: — Так что через пару лет обязательно свидимся, юная леди. У меня чудесная память на лица. Вивьен ступорится, более не прикасаясь к недопитому бокалу вина. Слишком много странностей происходит в жизни. Она скучает по спокойствию, умещающемуся где-то между домашней работой и побегами с Льюисом в лес. Между посиделками с папой в гостиной за книгой и засыпанием с братом во время грозы. Господи, как же она скучает по ливням и молниям. Хочется тишины, но не такой, как в баре. Она чужая, странно пахнущая и вселяющая тревогу. Ничего от родных, любимых сердцем мест. Оборотная сторона реальности, в которую нет желания возвращаться. Ей жалко бармена, но Вивьен шепчет: «Простите, но больше мы никогда не свидимся», и резко оборачивается назад, когда чья-то рука касается её плеча. — Мы собираемся, Вивьен. Маркус выкурил пачку сигарет, а Льюис слегка перебрал, — Марсель выглядит взволнованным и извиняющимся, будто скука Вивьен заметна за километр, а он так не хотел разочаровывать её этим местом, что всё же именно разочарованием и завершил день. Девушка лишь послушно кивает, смотря за тем, как юноша оставляет купюру на мраморной поверхности. Машина едет медленно. Марсель молчит, напряжённо глядя на дорогу. Маркус курит ещё одну сигарету прямо в салоне, а их сегодняшний водитель открывает окно, чтобы ничего не провонялось. Льюис кладёт голову на плечо Вивьен, а она щенком смотрит на него, гладит холодные руки и надеется, что ему совсем не плохо. Какой же он глупый. Это ей до́лжно лежать на нём, петь пьяные песни и клясться, что больше она ни глотка алкоголя не сделает. Оливер поворачивается назад, смотря на брата с сестрой, и задерживает свой взгляд на Вивьен. Звериный прищур, такой, что стоит испугаться, но Кроуфорд выдерживает. — Я пугаю тебя? — это звучит так глухо и грубо, что даже Маркус роняет сигарету куда-то на асфальт, заинтересованно смотря на говорящего и на долго раздумывающую, что ответить, Вивьен. — Почему постоянно смотришь так, будто я тебя сейчас убью? — Это вовсе не так. Ты меня не пугаешь. Меня пугает то, на кого ты похож. А это разные вещи. И дальше они едут, не роняя ни слова. Лишь Марсель изредка ругается на встречных водителей, а Маркус хихикает куда-то в ладонь. Вивьен помогает Льюису выйти из машины, придерживая за локоть, и машет парням. Она не знает, прощаются они навсегда или лишь на некоторое время, поэтому не говорит ничего. Только ладонь, лёгкая улыбка и провожание взглядом красных фар автомобиля. Льюис качается из стороны в сторону, буравя взором сестру. Вивьен не одаривает его тем же. В немоте и усталости поворачивается к дому и делает лёгкие несколько шагов, намеренно медленных, будто ожидая чего-то. Того, что обязательно случается, когда она глубоко-глубоко требует, а Льюис чувствует. В этом их суть. Льюис хватается за чужое запястье крепко, намертво, разворачивая сестру к себе. Они стоят так неизмеримо долго, просто смотря друг на друга. Не улыбаются, не смеются, не плачут. Существуют. Дышат в унисон. Даже моргают, кажется, одновременно. Все его миры и все её миры воплощаются в этом метре. Он подходит ближе первым, не выдерживает, и всё превращается в абсолютную бездну. Голова валится на девичье плечо, глаза закрываются взмахом ресниц. Ему невыносимо смотреть на неё и не касаться так, как положено касаться девочек с глазами как у Бемби и сердцем добрым-добрым. — Я не хочу домой, лютик. — Ты пьян, Льюис. Идём спать. — Я не хочу домой, — повторяет он настырнее, ладонями прижимая тело Вивьен к себе. Каскад рёбер. — Куда ты хочешь? — В лес. Мы там целую вечность не были. Целую вечность, представляешь? Это не так много, как моя любовь к тебе, но всё равно больно. Что-то внутри сжимается, крошится на мелкие осколки, и Вивьен старается ходить с такой точностью, чтобы не поранить пят. Разве она может оставаться сильной, когда Льюис просит таким голосом? В ней не остаётся ничего от мужества и стойкости, так нужных прямо сейчас. Для него она — воплощение всего самого светлого, нежного и аккуратного, всего самого любящего. Они шагают медленно через чащу в глубину леса, неизменно держась за руки, останавливаются, разглядывая сотни раз уже рассмотренные камни, некоторые кладут к себе в карманы. Пальцами зарываются в сухую холодную землю и снова идут. Тихое озеро принимает на себя удары ночного неба, Вивьен рада, что наконец-то можно рассмотреть звёзды или поймать их с глади рукой. Девушка присаживается на корточки у воды, тревожа её спокойствие пальцами, а Льюис ложится рядом. Пиджак испачкан, волосы в замёрзшем песке. Как ему описать, насколько он счастлив? — Рассказывай, — весело, прямо в спину сестры, но каждый радостный звук рассыпается о холодный девичий оскал. — Что случилось? — Я скучаю, Льюис. По нам прежним. Без машин твоих друзей, баров и алкоголя, без твоего строгого вида, кучи документов и непонятных трудных слов. Те мы, которые бежали босыми в лес в августе, боялись экзаменов и прочей ереси. Те мы, которые шутили над злыми соседками и не задумывались о морали, — Вивьен поднимается с корточек, разувается и по щиколотки заходит в воду. — Сейчас мне кажется, что ты дальше, чем можно было представить. Ушёл на несколько лет вперёд, а я одна осталась в нашем времени, жду, когда ты вернёшься. Но ты не возвращаешься, а уходишь всё дальше. И даже не зовёшь за собой. — А мне позвать? — Я не пойду, Льюис. Я побывала там, где ты, и мне это до жути омерзительно, — Вивьен поворачивает голову, чтобы через плечо посмотреть на то, как Льюис поднимается на локтях и с испугом смотрит на её силуэт. — Скажи мне, разве это то, для чего бьётся твоё сердце? Ком в горле. Крик рвётся где-то в груди, и все органы взрываются под одним девичьим взглядом. — Я не могу стоять на месте, Вивьен. У меня есть обязательства. Учёба, будущая карьера, профессиональная грамотность. Будущее. — А я в этом будущем есть? Хотя бы отрывками, — она выбегает из воды, не получив ответа, садится на чужие колени без капли романтики — словно вот-вот ударит и глазом не моргнёт. Тонкие дрожащие пальцы сжимают воротник рубашки, и девушка повторяет вопрос, стискивая зубы. — Одна любовь нас не прокормит, — шёпотом, скорее, извиняясь. — Прекрати, — ломается что-то важнее костей и сухожилий. Всё прожитое разом уничтожается, накрывается зимней пеленой, и не рассмотреть ничего дальше своего носа. Даже рук не видно. — Ты делаешь мне больно. Льюис хочет сказать: «Прости» или «Мне так жаль» или «Я люблю тебя больше всего на свете», то есть, одним словом, сказать правду, но он не может выдавить ни звука. Обещая убить каждого, кто причинит сестре боль, юноша не мог догадаться, что дуло придётся приставить к своему виску. Он просто сжимает вялую траву, поднимает взор к небу и не дышит. Изначально всё было абсолютно неправильно. И ответ на их загадку длиною в жизнь был известен с первого соприкосновения ладонями, только признаваться в этом оказалось непосильной задачей. Льюис любит их летних, их полуночных в объятиях друг друга, их грустных и весёлых. Слитых воедино. Но просто не может простить себе то, что чувствует. Вивьен может отпустить все грехи и забыть, а Льюис — нет. Он обнимает её, словно через рёбра пытается внутрь запихнуть, не гуляет руками по спине, а плотно жмёт ладони к лопаткам, крепко, чтобы не выбралась птицей. Вивьен больше всего мечтает улететь отсюда на другую планету, сшивать звёзды и астероиды закидывать в чай как кубики сахара. Льюис хочет её отпустить, но не может. Не в такой обстановке, не с кровоточащими ранами. Ты делаешь мне больно. Больно. И в этом чёртовом слове совсем не умещается то, что на самом деле происходит с Вивьен. Мэйсон не так предал поступками, как это делает Льюис. Наверно, и хорошо — доказывает, что он куда ближе кожи, куда роднее и куда любимее всего остального. Но эта любовь не спасает её от грусти. — Меньше всего я хочу ранить тебя. — Ты именно этим и занимаешься. — И корю себя до невозможности сильно. — Кори себя так, чтобы тебе было больнее вдове больше, чем мне. — Обещаю. Ни единой лжи в этом нет. Даже намёка. Льюис расслабляет руки, позволяя сестре сделать то, чего она пожелает: встать и уйти или продолжать сидеть тут, чуть дрожа от холода. Вивьен не движется с места, вжимаясь пальцами в юношескую талию, пока он снимает с себя пресловутый помятый пиджак, накидывая его на чужие плечи. Льюис может сжечь её, облив бензином и подбросив спичку, и над пеплом станет кружить, заботясь, желать спокойной ночи. Он может ломать зажившие переломы, а после целовать кожу неустанно и помогать надеть куртку, обуться, завязать шнурки. Чтобы преступление было не так заметно. Святым прощают всё. Их следы заметаются добродетелью и чистой совестью. Так проще жить всем: и пострадавшим, и преступникам. Домой они возвращаются дольше, выдерживая безопасное расстояние, не держась за руки и не обмениваясь ни единой фразой. Льюис прячет кисти в карманах брюк, а Вивьен пинает камни тонкими туфельками. Свет в окнах не горит, и становится страшно оставаться один на один с братом. Папы нет дома, а засыпать в одиночестве сегодня хочется меньше всего. Она ступает в прихожую, джентельменский жест в виде пиджака возвращая обратно в руки Льюиса, и медленно движется к кухне. Ей там делать нечего, но и в комнату подниматься как-то предательски что ли. Нельзя в такие места заходить с опустевшим сердцем и потускневшей душой: каждый метр тут же окраситься в эти оттенки и никогда в прежнее состояние не вернётся. А Вивьен там жить и жить. Желательно — счастливо. Как выйдет — неизвестно. Льюис вешает пиджак где-то между курток, следуя за сестрой по пятам, упирается поясницей в стол, так, чтобы спину девушки можно было рассмотреть внимательно и близко, но не настолько, чтобы присутствие выдавалось. Он всё равно оказывается замеченным. Льюиса невозможно не чувствовать. Для Вивьен это радость и наказание сущее. — Ты хочешь мне что-то сказать? — она поворачивается, держа стакан с водой в руке, и делает три громких глотка, пытаясь спрятать неловкость. — Мне не нравится то, что между нами будто какая-то недосказанность. Будто разговор не завершён. Мне нужна точка. — Ты вольный, свободный и взрослый мальчик, поставь точку там, где захочешь, а с меня на сегодня достаточно. Звучит как призыв к действию, и Льюис перехватает чужое запястье, меняется с Вивьен местами. Стакан падает на пол, но не разбивается. Никто хотя бы кожи сегодня не поранит. Мечущимся мотыльком девушка оказывается запертой в клетке из плоти и крови, и прутья её не раздвинуть, не переломать. Остаётся только держаться за них пальцами в надежде, что отпустят. (Или она сама из всех возможных исходов выбрала именно этот?) — Что ты делаешь? — взгляд-щенок, отведённый в сторону сразу после вопроса. — Ставлю точку, как подобает вольным, свободным и взрослым мальчикам. Поцелуями заполнять промежутки между словами и ими же рассказывать то, на что голос не способен. Вивьен перестаёт метаться из стороны в сторону, держится за чужие плечи, послушно поддаётся каждому жесту. Губами спаянные. Из всех существующих завершений дня это — самое неуместное и самое приятное. Льюис может говорить и делать что захочет, но пока он целует Вивьен вот так — по-особенному нежно, словно говорит, что никогда никого не поцелует в такой же манере, она готова поддаваться и играть по чужим правилам. Льюис хватается за девичьи бёдра, опуская сестру на поверхность стола, плавит дыханием кожу шеи, руками пробирается под платье и пытается понять, что именно в нём играет и почему Вивьен не сопротивляется. А ей бы только его тело — совсем близко, и чувство преданности хотя бы оковами страсти. Хоть что-то. В кого она превратилась, если любовь приходится выпрашивать? Это ведь не милостыня. Почему она должна делать всё это? Почемупочемупочемупочему? — Это твой способ примирения, Льюис? — девушка останавливает брата, упираясь ладонью в его грудь. Льюис смотрит прищуром и говорит прямо в губы, то ли выдыхая, то ли вдыхая: — Ты можешь уйти. Ты в любой момент можешь меня остановить. И вместо вполне умного решения — сказать: «Стоп», — она цепляется губами за его губы, высвобождает пуговицы из петель, прикасается к знакомым сантиметрам кожи. На самом деле, это ей нужно куда чаще, потому что всё самое прекрасное забывается с восходом солнца, и приходится напрягать память или дорисовывать то, что не успело плотно, намертво отпечататься. Родинки. Кажется, их стало намного больше. Льюис оглаживает холодные девичьи колени, внутреннюю сторону бёдер, не отрывает взгляда от глаз Вивьен. В свете кухонной лампы они кажутся льдами арктическими, обуглыми проводами, выцветшим полем июньским — тоска в негативе. Он сам себя спрашивает: «Что же я наделал?» И вновь целует. Слеза скатывает по щеке, перемещается на девичью, даже не понять, кто пустил её первым. Но это не важно. У них всё — на двоих. Даже удары сердца. Льюис ненавидит пятницы, бар, машину Марселя и запах сигарет Маркуса. Любит волосы Вивьен, изгибы её тела, голос, читающий книги, почерк, походку, шрам на лодыжке, мягкость пальцев и красноту щёк. Платье шуршит, ударяясь о доски пола, а теплота кухни не достигает той температуры, которая оставляет без мурашек по коже. Льюис принимается накрывать ладонями каждую, согревать, а Вивьен ногами обхватывает его бёдра, тянет ближе к себе. — Обними меня, пожалуйста, и не выпускай. Он слушается. Ладонью одной руки пересчитывает позвонки. Второй касается лона сквозь ткань нижнего белья, и Вивьен кусает чужие плечи, чужую шею и уши, не срываясь ни на стон, ни на крик. Тяжело дышит, напрягается всем телом и просит большего, словно знает: сегодня ей до конца не напиться. Льюис — вечная жажда. И чем дальше, тем сильнее она становится. Ремень падает к платью. Змейка брюк звенит так громко, что уши закладывает: настолько было тихо. До привыкания. — Не отрывай от меня взгляда, ладно? Я хочу запомнить тебя любой. Вивьен не понимает, зачем ему запомнить её, и вовсе понимать не хочет. Это может значить что угодно, но ничего хорошего. Она послушно кивает, упираясь руками в поверхность стола, набирает воздуха поглубже в лёгкие и впервые поёт стоном. Льюис движется медлительно, замечая любую девичью дрожь, по слогам читает её, узнаёт и выучивает. От корки до корки. Так, как ни один учебник за всю свою жизнь. Его руки оглаживают девичью вздымающуюся грудь, идущий волнами живот, ноги в крепкой хватке. Вивьен правда не отрывает взгляда. Моргает удивительно быстро, чтобы не пропустить ни секунды, кусает губы, облизывает, когда пересыхают. Свет меркнет. Снова эта зимняя пелена. Нос — и ничего дальше него. Льюис целует девичьи костяшки, каждый тонкий пальчик, линии на ладони, вены из аквамарина на запястье. А ведь эти самые руки у озера могли его убить, и юноша бы только поблагодарил. Героически стойко принял бы смерть. Но вместо непоправимого они продолжают так безопасно касаться. Сколько ещё картин ими будет создано, сколько яблок сорвано и сколько цветов посажено? Вивьен нарушает данное обещание, закрывая глаза, выгибаясь в спине. И эти прекрасные пальцы так больно цепляются за юношеское предплечье, что Льюис невольно щурится. Она дрожит телом, почти крича что-то отдалённо напоминающее его имя, и размякает на столе. Ложится спиной на поверхность, рвёт дыхание на остановки и промежутки. Льюис целует её острые колени, голени, рёбра, обтянутые кожей, губы. — А нам за этим столом ещё есть, — Вивьен улыбается, делая усилие, чтобы подняться. Смех Льюиса заполняет всю комнату теплотой. Но она больше не согревает. Он поднимает сестру на руки и несёт к лестнице, стараясь не оступиться. — Я уложу тебя в кровать, уберу на кухне и вернусь, хорошо? Только не засыпай без меня. Вивьен прячется под одеяло, прислушиваясь к шуму на первом этаже. В комнате пахнет как прежде, но что-то не на своём месте. Это всё наступление зимы сказывается. Вечно портит город холодом, заваливает сады снегом, калечит сердца. Льюис шагает на цыпочках, ложится рядом и прижимает сестру к себе. Целует в лоб — привычная траектория. — Спи крепко, лютик. А наутро расскажешь свои сны. И Вивьен засыпает непростительно быстро. Вымотал её этот день и прожитые восемнадцать лет.