Про сонце, кровь и стук колёс

***

Но время шло, и Веник ничуть не менялся. И всё то же счастье в глазах, и выгоревшие на солнце кроссовки, и красный маркер в рюкзаке - для стихов. Они закончили школу, оставив много воспоминаний, оставив улыбки и десятки школьных газет, оставив рисунки на партах и досках, забрав лишь пару честных взглядов да бесконечную юность в груди. Глядишь - надолго хватит. Веник считал своей главной деятельностью поэтический клуб, который обрёл внезапную популярность, потому что никто до этого не решался заняться подобным. Совок часто сидел в мастерской, собирая всякие детали с видом великого изобретателя, и параллельно изучал историю, думая преподавать в будущем. Всё меньше удивлял его Веник с этой тягой ко всему странному, некогда запрещённому, но всегда безобидному и светлому, как палящее солнце. Всё больше Веник сливался с этим солнцем, выбегая работать в поля, голыми руками впиваясь в землю, и с любовью глядя на сырую рожь. Исчезла необходимость видеться каждый день и бросаться листьями, как на школьном дворе, и детский страх расстаться, разъехаться стал наконец уж очень исполнимым. Но Веник в один день собрал все вещи, на что хватило одного походного рюкзака, и перенёс их на квартиру к Совку, который этому был только рад. Вот так просто, без всяких бумажек, документов и веских на то причин. Переезд - дело лишь одного рюкзака и двух желаний. Потому что они могут. Проезжающий товарный поезд доверху набит углём и Веник считает вагоны на переезде. Совок вмиг понимает всё по глазам, всё тем же живым и говорящим глазам напротив. - Возьмём рюкзаки и поедем куда повезёт, как тебе? Это безумие. Бредовая идея, и глупо, и даже страшно, и уж казалось бы, Веник пошутил, и сам он уже смеётся, да только глаза его предельно честны и выдают его с головой. - Это определённо безумие. Но они откладывают свои анархистские дела на неопределённый срок и собирают спальники, будто в шутку, и вот уже действительно залезают в открытый вагон по лестнице, сами себе не веря. И поезд трогается, и оба вмиг переглядываются, и на лицах их удивлённые улыбки, будто бы только что свершилась детская шалось, о которой они и думать не смели. Ветер резко дует в лицо, зёрна под ногами приятно шуршат, но шуршания этого не слышно из-за грохота колёс снизу. Час, другой проходят без разговоров, в счастливом предчувствии... скорее чувстве, самом настоящем чувстве жизни. Стук колёс не утихает и под вечер, а Совок с Веником уже перебрали все развлечения. И Веник вновь смотрит в небо, и всякий раз улыбается ему, как в первый. Он счастлив вселенски, но есть в этом счастье что-то недетское, очень глубокое и отчаянное, отдающееся тоской за всё человечество. Совок видит то же небо, и очень уж хочется ему понять, чему в этом небе может так радоваться человек, обычный человек вроде Веника. - Расскажи про тот мир свой. - Какой мир? - но Веник понял сразу, оттого вопрос заведомо не имел смысла. - Подробней расскажи. Что в нём такого страшного, откуда ты о нём знаешь и почему, наконец, он для тебя так важен. Веник задумался как прежде, будто бы всю жизнь лишь чувствовал, не ставя себе задачи объясниться словами. - Ты говорил, там хуже чем у нас, а чем хуже? Власть? Беспредел? Нищета? - Да нет нищеты, напротив... Всегда всего там хватает, и даже с избытком, и хлеб у них лучше нашего, и поезда быстрее... - Во власти дело? Как двести лет назад у нас было? Государства там, смертные казни? - Да государства то ладно, не в том дело. И казней смертных вроде давно нет, а всё равно, там гораздо хуже всё происходит... - Ещё хуже? - Совок всё стремился понять Веника, а Веник боялся высказывать глупости. Потому что всё это в сущности звучало, как одна большая фантазия антиутопии. - Тоесть как хуже... Для всех по-разному, но страшно другое. Ты представь, что происходят... очень плохие вещи, и люди все ведут себя так, будто бы это совсем не плохо. И бьют там не всех, а только лишь "кого можно" и даже, как считают, "нужно" бить, и животных режут не ради необходимости, а просто так, для выгоды, и в школах учат детей, что всё это такая норма, а тех, кто не согласен, зовут наивными и стыдят за глупость. И всё там так хорошо выглядит, так по-доброму преподносится, что люди как бы и хорошо живут, и перемен-то никаких не надо, оттого что... не знаю, отчего. Мечтать боятся. Даже бунтов нет, не потому что нельзя, а потому что не нужны они никому. И двери там все закрыты, и в свободу они совсем не верят, и тем самым действительно делают её невозможной, лишь отдаляясь под предлогом утопии. - А те, кто верят? Как мы? - Кто верят... Те пишут стихи на стенах и ездят в открытых вагонах, - и Веник усмехнулся. - У них по-просту нет другого выхода, чтобы эту веру в себе сохранить. Они вынужденно прячутся по углам и радуются подвальной пыли, они бегут по высокой траве и смеясь разбивают коленки, они улыбаются в небо, ведь небо, ты помнишь, от нашего совсем не отличается. Совок молчал какое-то время под стук колёс, и Веник снова погрузился в мысли, разглядывая зерно. - Я точно там жил. Я теперь уверен. И мы с тобой также ехали в вагоне, как сейчас едем. И гречку ели на крыше, и падали в сырую землю, и знаешь, всё равно были счастливы. - Почему же мы теперь здесь? Нас там расстреляли? - Не знаю, Совок. Я не знаю. А в вагоне всё также пахло зерном, и колёса продолжали стучать о весенние ржавые рельсы.