Про сонце, кровь и стук колёс

Веник хотел пойти писать стихи ещё утром, но пошёл только после школы. Красным маркером по белой поверхности. Мало кто обысно оставлял комментарии, мало кто этому радовался. Можно же, впрочем, и в газете написать, зачем на стене. Однако стихи почти не закрашивали, считая за акт искусства. - Эй пацан! Твоих рук дело? - мужчина в синей спортивной кофте и с седыми усами остановился неподалёку. - А то! - и гордая улыбка снова появляется на лице Веника. - Я тебя давно приметил, поэт заборный, - и он усмехнулся, - пиши, стихи хорошие. "Пиши, стихи хорошие" - отдалось в голове повтором. И никаких скамеек, ломаных пальцев, криков, тёмных комнат, кровавых пятен. Всё верно, бессмыслица - откуда взяться крови? Но чёткое ощущение этой бессмыслицы оставалось не в первый раз - и Веник улыбался ещё сильнее, как могло бы улыбаться солнце, будь оно человеком. Вдруг, как молния, начался дождь, и вздумалось ему бежать на крышу, по наружной лестнице, хоть и внутри её никто не закрывал. Четвёртый этаж - выше зданий почти что нет, мокрый рюкзак и подошва уже дырявая, стёртая. Местами прорастает мох, сквозь бетон, и Венику нравится его живая зелень. Такая же поразительно живая, как и он сам. Он приходит сюдя один, постоянно. Это - счастливое одиночество, огонь в глазах семнадцатилетнего, тетрадь со стихами и непрерывная революция в груди. Ребёнок анархии не знает несвободы, почти не знает, а потому и свободу ценить до мурашек по коже - незачем. Вот только Веник ценит, с красными глазами и стёртыми коленями, под грязью осеннего дождя и с улыбкой во все тридцать два. Он писал стихи и уходил будто бы в другую реальность, не замечая холода и ссадин. Он вскакивал и вновь падал лицом к небу, слишком увлечённый жизнью, чтобы вспомнить про завтрак, обед и ужин. Одиночество и тревога, вселенское счастливое беспокойство, мокрая тетрадка в рюкзаке и растёртая на щеке грязь. - Веник! Сдурел чтоли? Ты тут сколько уже сидишь? - Совок вышел из открытой двери - просто потому что закрытых дверей не бывает - и Веник обернулся назад. Тот стоял в своей красной мокрой футболке, держа в руках тарелку с гречкой. Холодной, размокшей гречкой. - Обед тебе взял из столовой, слышишь? - Совок кричал, но его перебивал шум дождя, и ему пришлось подойти ближе. Он улыбался, так по-доброму, и капли воды стучали по алюминиевой миске, и Венику стало вдруг смешно оттого, что друг его тоже вымок окончательно. Прекрасная, в край остывшая, это была самая анархистская гречка в их жизни. И, уж конечно, самая вкусная. Совок замёрз ещё сильнее Веника, они не стали дольше сидеть на крыше. Спустившись с лестницы, они бегом - в общежитие Совка, не заходя в столовую вернуть миску. Пять минут на душ, и греться в спальниках хоть до самого вечера. Были и кровати, и одеяла, но Совку достался как-то спальный мешок, и он им непременно гордился. - Ты лучше объясни, чего тебя так по крышам тянет? - спрашивал Совок из спальника. - Хорошо же, ну? - отвечал Веник продрогшим голосом. В комнате они были одни, но говорили тихо, по привычке. - Хорош шутить, ты мне серьёзно скажи - Совок толкнул друга локтем через спальник - я же знаю, ты по пожарной лестнице туда лезешь, снаружи. И в дождь, и в лёд, ты хоть понимаешь? - Знаю. И опасно, и страшно, и всё знаю. - Веник замолчал. Тишина. - А чего лезешь? - не выдержал Совок, поднимая взгляд с матраса. Веник всё думал, что ответить. Дождь бил по подокогнику, и Совок больше ничего не переспрашивал. За другом он не раз замечал эту странность, эту великую тягу ко всему иррациональному. Как будто бы стихи запрещают писать в общей газете - и надо непременно на заборе, как будто бы внутри закрыты двери - и надо сразу через окно, как будто бы ходить пешком - догонят и побьют, и надо бежать, бежать, протирать подошву, падать и вставать мгновенно, и снова бежать, с горящими глазами революции. И главное - какое счастье, невообразимое вселенское счастье читается в этих глазах всякий раз - да хоть бы сегодня, на крыше. И как смеётся Веник, сидя на мокром рюкзаке среди мха и бетона, как он бросает вызов проливному дождю и ест эту сырую холодную гречку - почему? - Чего меня по крышам тянет... - вдруг повторил Веник и перевёл взгляд с потолка. - Ты знаешь, как будто бы где-то есть мир... страшный и безликий, где всё очень плохо, хуже, чем у нас, и совсем по-другому, но солнце светит то же, и небо - точно такое же, понимаешь? И всё также хочется быть счастливым, и жить хочется ничуть не иначе, а может и ещё сильнее, и глаза горят всё тем же огнём, но никому того не видно... И ничего, по сути, не остаётся в этом мире, кроме как лазить по крышам и мочить ноги по колено в болоте, и бежать, падая и вставая, и стихи писать на заборах. Ничего совсем. Ведь солнце - тоже самое, и трава - такая же зелёная, а значит и любовь - такая же большая. К миру. И люди точно те же, что и у нас, живут, не другие какие-то существа, и кровь у них тоже красная, понимаешь? Так вот, я как будто когда-то давно там тоже жил, и любил тот мир не меньше теперешнего, а сейчас вспоминаю - обрывками, и... впрочем, оттого и не страшно совсем, оттого и хочется всего такого... ну... неправильного, чтоли. Совок смотрел на Веника внимательно, с особой тоской, и какая-то грусть у самого заелась в груди, но совсем небольшая, светлая. И дождь всё также бил по подоконнику, и стены были такими же холодными изнутри, но кровь ощущалась теплее, а жить как будто бы захотелось чуть больше прежнего, по-вениковски, с гордою улыбкой и солнцем в груди.