Багровый Нимб

Конец августа. Повышенная влажность и духота беспощадны. Липкий слой пота как вторая кожа. Столицу заливают дожди, и по прогнозам на днях обещают настоящий ураган: циклон со стороны японских островов. Нескончаемый стрекот цикад на уровне белого шума норовит въесться в мозг перманентной татуировкой. Не лучшее время для прогулок — дома под кондиционером куда приятнее. Магистраль на выезд из Сеула даже в полдень кишит автомобилями. Юнги поправляет солнцезащитные очки и сверяется с показаниями навигатора: до Сувона двадцать семь километров. Последний год прошёл как в тумане. Гнев, агония, ярость; беспамятство, галлюцинации, припадки. Белые стены изолированной палаты, белые одежды медперсонала, белые таблетки, которые должны быть горькими, но вкуса ты не чувствуешь. Каждый новый день — повторение предыдущего. За окном — цветущий сад с аутентичной беседкой в стиле домиков Чосон. Юнги видел, как медленно угасает природа с наступлением холодов. Он сам угасал. Первую книгу принесли спустя месяц, телефоном дозволили пользоваться — спустя три. Тэхён навещал регулярно, таскал мандарины пакетами, но они так и сгнивали нетронутыми. Пятого октября прошлого года Юнги пришёл в себя в совершенно незнакомом месте. Поздний вечер. Сумерки вперемешку с багровым лучом заката проникали в просторную палату через огромное панорамное окно. В кожаном кресле у дальней стены сидел Тэхён. Подобравшись, мужчина дремал. Рядом с кроватью на тумбе обнаружилась вода. Жажда, иссушившая горло до состояния древесной коры, не позволяла ни о чём думать, поэтому сделать хотя бы глоток было жизненно необходимо. Юнги потянулся, но случайно сбил стакан: дрожащие руки не слушались. Лязг стекла разбудил Тэхёна, а вместе с ним и агонию. События прошлых дней незамедлительно обрушились тяжелой бетонной плитой. Юнги впал в истерику. Громил стены, пытался выбить окна, безуспешно дёргал ручки дверей. Мужчине было плевать, где он, почему и зачем — всё, что волновало, это судьба Чонгука. Не контролируя агрессию, Мин ударил медсестру, оттолкнул вторую. Он отчаянно стремился сбежать, игнорируя протесты и препятствия в лице живого, ни в чём не повинного персонала. Ноги не слушались, доктор падал на каждом шагу, обессиленный, полз. Буквально отдирая друга от пола, в тот день Тэхён впервые влепил ему пощёчину. Говорить о событиях четвёртого октября Ким не хотел: по крайней мере сейчас. В палату прибыла новая партия санитаров и насильно вколола успокоительное. Следующий раз Юнги пришёл в себя через двое суток. К венам вели трубки питательных капельниц. Голова тяжелая, невыносимая жажда. Тэхёна рядом не было — он зашёл лишь на следующий день. Первый вопрос снова про Чонгука. Мин пытал персонал, но тот с ним попросту не разговаривал, да и откуда им знать? Когда на парковке полицейского участка Юнги потерял сознание, его вместе с избитым Сокджином отправили на «скорой» в ближайшую больницу. Тэхён приехал, но поздно. Он весь день метался по городу, выискивая друга-идиота, отключившего свой телефон. Звонил Намджуну — тот признался, что Юнги заглядывал несколько часов назад, но про отстранение адвокат даже не заикнулся. Квартира Мина пустовала. Кругом хаос и разруха, в ванной разбитое зеркало и кровь. Много крови. Тэхён был напуган. Он уже тогда начал обзванивать больницы. Полицейский участок стал последним местом в списке поиска. Только благодаря сержанту Кану удалось выяснить, что, чёрт возьми, случилось: и про отстранение, и про незаконное проникновение в камеру, и про избиение с последствиями для обоих. Тогда Тэхён принял решение. Решение, за которое его никогда могут не простить: забрав Юнги из государственной лечебницы под свою ответственность, спустя пару часов он уже оформил его в частную психиатрическую клинику, которую присмотрел ещё несколько месяцев назад. Тэхён многого не понимал. Но если вспомнить про увольнение задним числом, связи Сокджина и его изуродованное кулаками лицо, не трудно догадаться, кто к запрету на выступления в суде приложил руку. С Намджуном по-прежнему связывал договор на оказание услуг. Чонгук, даже если и ненавистен всей душой, Юнги был дорог, поэтому выяснять отношения с адвокатом, защищающим интересы Палача, не входило в лист приоритетных решений. Четвёртого числа Тэхён мог отправиться на слушание по приглашению Намджуна, но он выбрал просидеть весь день в палате с другом. — Заседание длилось восемь часов с перерывом, — начинает Ким, присаживаясь в кожаное кресло у дальней стены. Бледный как смерть, затаив дыхание, Юнги смотрит огромными глазами, полными тревоги и всеобъемлющего страха. — Намджун позвонил мне около семи вечера. — Какой приговор? — Дату второго слушания не назначили. — Тэхён будто не слышит, продолжая говорить своё. — Тот хмырь из Штатов действительно прилетел. Ведущим психиатром выступал какой-то старикашка из Ильсана. Намджун ничего не говорил о нём, наверняка понимая, что я — не лучший собеседник для обсуждения твоей замены. — Да плевать мне. Что с Чонгуком? Юнги буквально трясёт. Комкая в перебинтованных руках одеяло, он нервно стучит зубами, сжимая их до скрипа. Стандартная доза успокоительного после злоупотребления нейролептиками совсем не действует. — Ты уверен, что хочешь это знать? Мин цветом лица сливается с простынями. — Виновен? — тихий дрожащий голос невозможно узнать. Сколько бы мотивационных слов Юнги ни говорил Чонгуку, как бы ни пытался его убедить в успехе, сам он в благоприятный исход не верил никогда. Даже сейчас ему проще предположить наихудшее, перемалывая свои чувства в фарш, чем допустить призрачный шанс на спасение. Тэхён не отвечает. Смотрит с такой жалостью и любовью вперемешку, будто человек напротив самое ценное, что у него когда-либо было, а сейчас придётся эту драгоценность сломать. Поднявшись с кресла, мужчина подходит к кровати и присаживается на краешек. Игнорируя капельницы, подаётся ближе и сгребает Мина в охапку. Сердце Юнги замирает и покрывается тоненькой корочкой льда. Он всё понимает. Да только шёпот на ухо резонирует с голосом выносящего приговор палача: — Он в порядке. — Что? Тэхён обнимает крепче, сжимает так, что становится больно. — Присяжные признали факт болезни. Восемь против четырёх. Чонгука переводят в тюремную психиатрическую лечебницу в Сувоне. С того момента в Юнги буквально вдохнули жизнь. Все его страдания и преодоления в конечном итоге обрели смысл. Он плакал. Много и взахлёб. Скулил побитой собакой на плече у Тэхёна, но впервые не от горя, а от радости. Эмоций было так много, что они продолжали и продолжали бить ключом. Мин не винил себя за слабость, он вообще не думал о том, настолько жалко выглядит в глазах друга, растирая сопли о его рубашку. Тэхён плакал сам, потому что закончилось, мучения дорогого тебе человека закончились. Они преодолели эту чёрную полосу. Юнги порывался к Чонгуку, не понимая, что это невозможно. Парня ещё даже не транспортировали в лечебницу, по документам это может занять до трёх месяцев, да и посещения первые полгода будут запрещены. Что касается госпитализации самого Юнги, то, вопреки страхам Тэхёна, он не возникал. Ему стало абсолютно плевать на себя. После многочасовых рыданий в обнимку с другом Мин будто выплакал остатки эмоций, становясь пустой телесной оболочкой. Заперли в психушке? Пожалуйста! Только дайте с Чонгуком увидеться! Такая позиция не является здоровой, и аморфность друга по отношению к собственной жизни и здоровью Кима не на шутку беспокоила. Сокджин написал заявление, и если бы не медицинский факт выявленных психологический проблем, на Юнги бы завели уголовное дело. Тэхён рассказал об этом, но доктору снова было наплевать. В нынешнем депрессивном состоянии даже перспектива оказаться за решёткой за тяжкие телесные его ничуть не страшила. Кстати о докторе. Юнги больше не действующий психиатр: лицензию на практики после всех всплывших подробностей и текущего лечения у него отозвали. И снова плевать. За месяцем шёл месяц. Депрессивно-апатичные периоды у Юнги сменялись агрессивно-невменяемыми. Он требовал выпустить его к Чонгуку, требовал немедленную встречу. Мужчина отказывался есть, спал только на принудительных уколах успокоительного. Слабость, приступы паники, слуховые и зрительные галлюцинации как побочка от симбиоза медикаментов. Первые три месяца пребывания в лечебнице Мин не помнит вообще. Показатели его организма были на критической отметке, оттого бороться приходилось не только с восстановлением ментального здоровья, но и физического: сбалансированное питание, пищевые добавки, витамины. Психиатр. Юнги пришлось беседовать и с ним. По тридцать минут каждый день. Но нередко эти полчаса проходили в абсолютной тишине. Злоупотребление флуфеназина привело к нарушению обмена дофамина в центральной нервной системе и мышечной регидности — отсюда гиперметаболизм и повышение температуры тела. Антипсихотики также опасны риском возникновения нейролептических экстрапирамидных расстройств, таких, например, как болезнь Паркинсона, но в случае Юнги это вылилось лишь в частый неконтролируемый тремор. Головные боли, обмороки, тошнота — частое применение клозапина, который вдобавок и ответствен за выраженную нейролептическую дисфорию. Доктора ужаснулись, когда ознакомились с анализами Юнги и добротным списком химии, обнаруженной в его крови. Есть необратимые процессы. Абсолютно здоровым Юнги уже не стать, особенно если считать, что обострение наступило повторно после длительной трёхлетней ремиссии. Основное правило — избегать стрессовых ситуаций, первые пару лет принимать препараты для повышения уровня лейкоцитов, что в свою очередь секретируют дофамин, больше спать, меньше работать. Казалось бы, базовые рекомендации, применимые даже к «нормальному» человеку, но такие важные, чтобы не наступил очередной рецидив. Конец августа. Юнги выписали неделю назад. Почти год он провалялся в психиатрической клинике для максимального уровня восстановления. Его можно было отпустить и в конце мая, но Тэхён настоял на дополнительных проверках и профилактических курках. Да, Мину лучше. Он не смеет отрицать перемены. Появилась бодрость, хочется банально прогуляться и подышать свежим воздухом. Исчезли адские головные боли, из-за которых хотелось вскрыть себе черепушку. А самое главное — пропало чувство собственной ничтожности. Юнги просто человек, как и все. Не лучше. Не хуже. Чонгук. Они не виделись одиннадцать месяцев. Та встреча в камере была последней. И если Юнги перестал истерить и пытаться сбежать, если заветное имя больше не слетало с губ каждый час и расспросы прекратились, вовсе не значит, что он забыл. Чонгук в безопасности. Он жив и здоров. После нескольких месяцев в лечебнице для Юнги это стало спасительной мантрой и мотивацией выбраться, поправиться самому. Навигатор говорит, что до Сувона чуть меньше семи километров. Это требование Намджуна поместить Чонгука подальше от шумной столицы, напичканной репортёрами. Хоть где-то этот мерзавец поступил по совести. Психиатрический стационар, куда направляют заключённых по решению суда, расположен на юге провинции Кёнгидо. Там тихо. Пусто. Основная масса правонарушителей, отданных на принудительное лечение, распределена между Сеулом и Аняном. Чонгук помещён в стационар специального типа с особым видом строгого наблюдения, поскольку личность Тони считается опасной. Конвой в коридорах, решётки на окнах, замки на палатах, почасовой распорядок дня с обязательными прогулками, обедом в столовой и свободным временем в общей зоне отдыха. Та же тюрьма, но разбавленная людьми в белых халатах. В месяц не больше трёх посещений, которые должны быть согласованы. Когда наступят улучшения, в суд будет подано заявлении о требовании перевода пациента на амбулаторный этап, и если комиссия запрос посчитает основательным и мотивационным, то применит санкции на изменение меры принудительного лечения. Следующая ступень — становление на диспансерный учёт. Нет чётких сроков, отведённых на реабилитацию по судебному приказу: это может занять пару лет, а может и все двадцать. Пятнадцать минут езды. Юнги нервничает. За целый год он так и не придумал, что сказать, когда они увидятся. Как ты? Тебе лучше? Прости меня. Я по-прежнему тебя люблю. Не тюрьма, но колючая проволока и камеры наблюдения на каждом метре. На входе доскональный обыск. Холодное неприветливое место. Дымчатая мята окружающих стен ничуть не лучше серой стали СИЗО. Визит не дольше тридцати минут. Не допросная, а гостиная зона с высокими зарешётчатыми окнами, подоконники которых обставлены цветочными горшками, кажущимися в столь строгих реалиях неуместными. Двое мужчин под пристальным вниманием охраны играют в домино, третий, пожилой, читает газету. Юнги, чтобы успокоиться, начинает глубоко дышать и циклами считать до десяти. Сопровождающая медсестра, усадив за пустующий столик у окна, предлагает принести воды, будто замечая излишнюю нервозность. Мин залпом опустошает пластиковый стаканчик и благодарит за проявление заботы. За Чонгуком уже отправились. Он не знает, кто будет его гостем. Работающий на полную катушку кондиционер приятно освежает после несносной уличной духоты. Юнги снимает солнцезащитные очки и вешает их на горловину чёрной футболки. Руки взъерошивают отросшие волосы, зачёсывают густые пряди на макушку, а после проходятся по взмокшему лицу, утирая липкий слой холодного пота. Мин слышит шаги. Слышит, как они ведут Чонгука. Тот за его спиной. Сердце сейчас выпрыгнет из груди. Уже догадался? Узнал? Думал ли, что увидит, и хотел ли? Обойдя стол, Чонгук застывает напротив. Именно застывает, резко и неловко, чуть ли не спотыкаясь. — Господин Мин? Столько вопросов в больших округлых глазах. Под их толстым слоем не разобрать, что сейчас Чонгук чувствует. Рад ли? Изменился. Взгляд стал увереннее, больше нет того растерянного зайчонка, пугливо забившегося в угол клетки. Пропала нездоровая худоба, сменяясь округлостью, щёки приятного оливкового цвета. Подвивающиеся волосы, раньше с лёгкостью собирающиеся в густой хвостик на затылке, теперь коротко пострижены, чёлка почти полностью закрывает лоб. Стал выглядеть на несколько лет моложе. Ему идёт. Всё такой же красивый. — Привет. — Всё, на что хватает. Та самая первая фраза, которую подобрать не в силах был целый год. Чонгук отодвигает стул и садится. На горле, окаймлённом воротником голубой сорочки, дёргается кадык. Руки парень держит на коленях, но Юнги успел заметить, что те больше не скованы цепями. — Прости, что не пришёл раньше. Все эти месяцы я не имел достаточной свободы, чтобы навестить тебя. — Я знаю. — Избегая зрительного контакта, Чон изучает фикусы на подоконнике. — Перед переводом сюда Намджун сообщил мне. Юнги бездумно кивает. Мысли путаются. Неловкость момента удушающая. Мужчина понятия не имеет, что ответить и как продолжить разговор. С каждой минутой всё больше кажется, что Чонгук не рад его видеть и беседа даже в зародыше ему обременительна. — Как продвигается лечение? — Доктор говорит, что мы делаем успехи. — Пожимает плечами. — Тони без пререканий всё чаще выходит на свет. Он много рассказывает о себе, не отгораживается, позволяет мне слушать. И чем лучше я его узнаю, тем больше он напоминает мне меня самого. — Вы на правильном пути. — Пожалуй. Очередная заминка. Отрешённый замкнутый Чонгук взращивает в груди Мина чувство вины. Так много чего хочется сказать, да только нужны ли эти слова, имеют ли спустя год они хоть какой-то смысл? — Если ты хочешь, я уйду. Чон наконец отрывается от созерцания зелени. — Почему я должен этого хотеть? — Ты мне скажи. Крупные передние зубы подцепляют нижнюю губу. Юноша запрокидывает голову и делает глубокий вдох. — Я ждал этой встречи с того самого момента, как вас вывели из камеры следственного изолятора. Я думал о вас каждый день. Я жил с чувством всеобъемлющей безграничной благодарности. Я скучал. Сейчас вы здесь, и я растерян. Я не знаю, как должен себя вести, что должен говорить. Вы спасли мне жизнь, а меня не хватает даже на банальное «спасибо». — Оно мне и не нужно. Тебя не приговорили к казни. Ты на пути реабилитации. Это самое главное. Чонгук мотает головой. — Из-за меня вы попали в больницу. Вся эта ситуация с судом и вытекающими проблемами довели вас до нервного срыва. — Я попал туда, потому что не умел абстрагироваться и позволял процессам извне воздействовать на мои чувства слишком сильно. А из-за тебя… Из-за тебя я понимаю, что моя жизнь имеет смысл. — Юнги ведёт ладонью по столу, тянется, негласно прося контакта. — Я тоже скучал. Каждый день, находясь в лечебнице, я не мог не вспоминать тебя. На руку Мина Чон смотрит как заворожённый. Зажмурившись, желая сбросить наваждение, качает головой. — Я боялся, что вы не придёте. Переосмыслите всё, осознаете, сделаете выводы. Забудете. С одной стороны боялся, а с другой безумно хотел, ведь так проще — разом вырвать с корнем, не мучаясь. Но вы здесь, — усмехается горько. Открывает глаза и впивается взглядом в мужчину напротив. — Я сейчас смотрю и понимаю, что ничего не изменилось. Мои чувства к вам никуда не делись. Чонгук поднимает с колен левую руку и аккуратно накрывает чужую, трепетно сжимая. — Что мне со всем этим делать, когда я остался жив? Когда воспоминания о нашем поцелуе не стёрты разрядом электрического тока? Больно. Смотреть в эти тёмные блестящие глаза, так внезапно полные грусти и нежности. Ощущать тепло чужой кожи. Чувствовать губы на ладони, что покрывают зарубцевавшиеся шрамы поцелуями-бабочками. Чонгук не под угрозой смерти, Юнги больше не его терапевт, но почему тогда проще всё равно не становится? — Я тоже помню. Помню, что тогда сказал. И это правда. Но сейчас нужно думать о твоём лечении. — Подавшись вперёд, Юнги прижимает руку к мальчишечьей щеке, большим пальцем поглаживает кожу на скуле. Парнишка к шершавой ладони ластится как котёнок. — Всё самое страшное позади, а оставшийся путь мы преодолеем вместе. Я больше никуда не денусь. Обещаю. И на этот раз ничто не помешает мне это обещание сдержать. — А если этот путь займёт пять, шесть, семь лет? — Когда любишь, время перестаёт существовать. Чонгук поджимает губы. Запрокинув голову, смаргивает предательскую слезу, которую тут же утирает рукавом сорочки. — Могу я вас обнять? — А кто нам запретит? — Мужчина поднимается, обходит стол и встаёт напротив. — Иди сюда. Крохотная улыбка застывает в уголках мальчишечьих губ. Вскакивая на ноги, Чон буквально падает в распростёртые объятия, позволяя сжать себя до хруста костей. Парень наклоняет голову и утыкается лицом в изгиб чужой шеи. Дышит тяжело и часто. Горячий воздух приятно щекочет кожу, покрывая её мурашками. Чонгук выше и объёмнее, но в руках Мина кажется крохотным. Юнги гладит короткие волосы, целует в покрытое сорочкой плечо и шепчет на ухо, что всё будет хорошо. Поверить в реальность происходящего до сих пор трудно. Чонгук рядом. Обнимает крепко-крепко, отчаянно и как в последний раз. Такой отзывчивый и нуждающийся в ласке. Тёплый. С бьющимся в груди сердцем. Живой.

Плеча Святыни вдруг коснулась тень. Запястья оплела лозой терновой, Проникла в кожу, прямо до костей, И светлый Нимб окрасила в багровый.

Но разве не может случиться, что зло наберет силу, и скопившиеся нечистоты, выплеснувшись за ограду, вырвутся на волю? Не такого ли человека причисляют к чудовищам, и не сроднились ли мы с ним в глубинах наших собственных отстойников? Большая нелепость, признавая ангелов, не постигнуть сути демонов, ведь и тех и других сотворили мы сами. Джон Стейнбек, К востоку от Эдема