розовый шум

(белый шум) Машина глохнет именно тогда, когда этого не ждешь - она замирает на перекрестке, словно наконец-то закончила свой путь, и сейчас откуда-то из-под земли должен появиться демон, предлагающий сделку. Ёсан, ты же знаешь, я бы за тебя душу отдал. В воздухе витает легкий запах морского бриза - синтетического, как дешевая отдушка для белья, а на небе виднеется солнце, что, кажется, никогда не уйдет за горизонт. Взгляд я чувствую сразу, но не сразу понимаю, что он обозначает - он сверлит мне спину, всматривается между ребер и почти физически вгрызается в сердце. Интересно, и почему я улыбаюсь? (белый шум) И снова этот вкус дешевого пива. Нет, правда, этот кислый привкус химикатов, что ты так сильно любишь. Я делаю глоток и снова чувствую его. Даже смешно. В баре шумно - именно так, как и должно быть: кто-то смеется, кто-то бьет бокалы, а кто-то стоит у барной стойки в классическом смокинге, смотря куда угодно, только не в насыщенное деталями пространство. У этого парня, ну того, кто в смокинге, интересные движения - выверенные, точные, словно отрепетированы и заучены специально для этой ночи. Нарочито расслабленные. Интересно, что он ищет? Чего ждет? Какую правду видит на дне своего бокала? Или какую уже не хочет знать? (белый шум) Джошуа крайне вежлив. Он с улыбкой очень уставшего от идиотов человека говорит: “Я же тебе уже все рассказал. Что тебе еще надо?” Я смеюсь ему в лицо. Мне иногда кажется, что он не твой брат. Так, ошибочная версия тебя, что почему-то нацепила на себя улыбку, мразистость и твидовый пиджак. Может, так оно и есть. Джошуа наливает мне кофе и говорит: “Мне кажется, что ты запутался. Скажи мне, кто ты?” - он ставит кружку и садится напротив. Твидовый пиджак не меняет своей сути, но меняет окружение - я ощущаю себя как на приеме у психолога, где мне в самом конце сеанса выпишут чек на продажу почки. “Тот, кто бежит по кругу, не зная, куда идти. Я не успеваю за ним. Просто не успеваю”. Сокмин кладет мне руку на плечо, выплевывая звуки так, будто они ему противны: “Бедняга. Да он просто потерялся”. “И где же я потерялся?” - спрашиваю я, отпивая кофе. На вкус он кислый, как твое любимое пиво. Джошуа улыбается. (белый шум) Самое страшное то, что я понимаю, что он знает тебя - он знает меня, знает всё и всех вокруг. Каждую секунду жизни. В его глазах я вижу снисходительность по тем глупостям, что я творил в школе, и понимание моей боли, когда я снова и снова не нахожу тебя там, где ты точно должен быть. Я вижу его отеческое “в следующий раз будет лучше”. Я не уверен, что хочу следующего раза. Он подходит ко мне - я все еще стою у своей машины. Вокруг меня пустые улицы, перекресток, солнце, что висит над горизонтом, но не падает за него. Он подходит, и я почему-то улыбаюсь. “Привет, Чонхо”, - говорит он, снимая шляпу. Вообще, он выглядит до смешного по голливудски - черный бархатный костюм, черная шляпа с гигантскими полями, черная подводка на глазах. Ха, а ему даже идет. - “Как дела?” Очень хочется рассмеяться. С надрывом так, с язвительной надменностью. Но не выходит. “Как твои поиски?” - спрашивает он. - “Сломал ли ты все, что другие построили? Уничтожил ли каждое воспоминание, что ты когда-то не смог осознать?” “Что”, - говорю я, невольно делая шаг назад. В мою спину упирается машина и вроде бы стоит и убежать, но куда и как - вряд ли я все еще в обычном нормальном человеческом мире. В конце концов не слышно ни ветра, ни лая собак, ни голосов людей. - “Кто ты?” “Я очень устал работать сверхурочно, Чонхо”, - он наклоняет голову и искусственно вздыхает. - “Твоя одержимость очень воодушевляет, но нельзя же так неаккуратно. Надо же сдерживать себя”. “Кто ты?” “Ну, допустим, я назову себя Хонджун. Но вопрос не в том, кто я, а в том, что”. (белый шум) Парень в смокинге, ха. Без него он выглядит как что угодно, но не человек. И нет, Ёсан, я даже не думал с ним спать или что-то вроде того. Просто этот кислый привкус пива, этот его взгляд на дно бокала. Мы ведь с ним похожи. Только совершенно разные. “Я когда-то был воспоминанием”, - говорит он, разглядывая свою руку. В полумраке комнаты она кажется полупрозрачной - как непрожитый момент жизни. - “А потом я стал искать”. Я ничего не спрашиваю - а он ничего не говорит. Мы оба смотрим в пустоту съемной комнаты в мотеле, делая вид, что мы очень сильно заняты друг другом. “Я слышал, что ты разрушаешь все, что не можешь понять. И оставляешь то, что можешь. Ты понимаешь меня?” Истории моей жизни становятся все интереснее и интереснее. Я прокручиваю в голове все месяцы своей долгой дороги, все разговоры, все полуночные взгляды в темноту бескрайнего пути. Понимание всегда отдается болью в груди и тяжестью в руках. Мне больно почти всегда. “Если ты воспоминание, то почему ты не проживаешь один и тот же день сотни раз?” “Хороший вопрос”. “У тебя есть имя? Или ты просто надел смокинг и пошел пить пиво без идей и смыслов?” “О”, - он вдруг улыбается, касается браслета на своей руке, что выглядит обманчиво настоящим, и говорит. - “Меня зовут Сынмин. И я, если честно, кажется просто ищу кого-то, чтобы сказать “иди к черту”. (белый шум) Я помню, как Джошуа говорил тебе: “Не надо” - и ужасно спокойным взглядом осматривал меня. Я всегда считал, что у него синдром старшего брата или что-то вроде. Но он просто знал, что ты что-то исказишь во мне. Сокмин улыбается у меня за спиной - я не вижу этого оскала, но чувствую его, впитываю всем телом и замираю. Он держит меня за плечи и спрашивает: “Где ты потерялся?” “Прости?” “Когда ты перестал находить себя?” - уточняет Джошуа и что-то пишет в книге. Он строчит буквы между букв, смазывает их пальцем и вздыхает. И даже это не меняет его ощущение мироздания. “Окей, вот теперь вы меня пугаете”, - говорю я и пытаюсь встать. Сокмин вцепляется в меня когтями, клыками и пустотой, сжимает мне легкие, горло, кости. Вот ведь мразь. Всегда считал, что улыбчивых людей нельзя подпускать близко - слишком добрые снаружи всегда монстры внутри. И… (вздох) Я не знаю, Ёсан. Я просто разозлился - нет, ну, а кто не разозлится в такой ситуации? Кто не стиснет зубы, и не сделает то, что никогда бы не сделал? У Сокмина кости словно ветки - они хрустят глухим потрескиванием, ломаются от одного прикосновения и крошатся в труху. И это почти жутко - я ломаю ему кости, а он - улыбается. Смеется от радости, с неверием трогая покалеченную руку, пока я в ужасе понимаю, что только что пытался убить человека. Не остановить, не задержать - уничтожить, раскрошить и засыпать в урну с прахом. “Не человека”, - учтиво поправляет Джошуа, словно читая мои мысли. Я поворачиваюсь к нему - а у него ни одной эмоции. Ни паники, ни гнева, ни ужаса. Просто понимание. У него никогда и ничего не меняется. “И ты тоже не человек”, - говорит Джошуа и в очередной раз вздыхает. Он не кажется расстроенным, скорее удрученным. Словно он думал, что я исчезну в лесах под толщей снега, а ты вернешься домой. - “А я надеялся, что без моего брата все вернется на круги своя. Но видимо ты изначально не был совсем уж обычным”. “Это потому, что он поехал его искать?” - спрашивает Сокмин, хрустя собственными костями. Он отрывает себе пальцы и на их месте вырастают новые. Сдирает кожу, смотрит на гнилые мышцы и выдирает их. Чтобы потом с усмешкой смотреть на то, как все вырастает заново. Меня передергивает. А казалось бы, видел уже столько всего. (белый шум) Сынмин уходит поутру - он долго смотрит на свои руки - обычные, из костей и кожи - и смеется: “Ладно, это даже романтично”, - он качает головой на мое предложение подвезти его и поворачивается в сторону дороги. - “Мне тоже есть кого искать”. (белый шум) Вокруг меня дорога - бескрайние горы снега посреди черного леса, и вокруг хрустят кости непрожитых воспоминаний. Гиук машет мне рукой, шагая прямо под мою машину, неизменно прося у меня сигарету, не вылезая из-под колес. Я моргаю, пытаясь понять, что происходит, и ощущаю сильные пальцы на моем плече. “Я же просил”, - говорит Юнхо, почему-то смотря на меня с обидой. Я не успеваю ничего сказать, видя, как он переводит взгляд куда-то мне за спину, в паническом ожидании пытаясь выцепить в пустоте чей-то образ. Секунды сменяются минутами, и слышится смех - знакомый, странный. Так смеялся Сокмин, когда я ломал ему кости. Так смеялся Уён, когда говорил, что я зря тебя ищу. “Не бойся, Минги не исчезнет”, - говорит Хонджун, поправляя шляпу - он уже одет не в бархат, а в шелк, но он все такой же непостижимый. - “Удивительно, но ему хватило одной встречи. А я думал, что будет как с Ёсаном”. У меня перед глазами твоя улыбка - ты смотришь на горящую машину и радуешься. Искренне, честно, так, словно это лучшее, что было в твоей жизни. Как на самое ужасное, где тебе говорят, что пора возвращаться домой, а там никого уже нет. Ёсан, тебя там так давно не было. Меня там давно не было. Да и дома давно уже нет. Тот день, та секунда, тот взгляд - то осознание, что стало переломным. Оно хрустнуло тонким стеклом, разложилось паутиной трещин и осталось сверкать осколками - яркими и острыми. “Я просто не хочу…” “Не все предается забвению, Юнхо”, - говорит Хонджун, вытаскивая из кармана брюк телефон. Тихая мелодия раздается эхом в пустоте полуразрушенного мотеля, как поминальная песнь по усопшему. - “Тем более, что ты прекрасно и сам удерживаешь его образ. Чего ты так боишься?” “Того, что что-то исчезнет”, - фыркает за спиной тот самый Минги, и я наконец-то впервые могу рассмотреть его. Он не похож на Сынмина - никакой потерянности, недосказанности, никаких сомнительной ряби. Зато он похож на Гиука - такой же уместный в этом месте, но не в этом времени. - “А он и не проконтролирует”. “Тебя не спросил. Мне кажется кто-то сам боялся встретиться с ним, чтобы не исчезнуть”. “Я ничего не боюсь”, - говорит Минги, но как-то неуверенно. Он хочет чего-то добавить, но молчит - и смотрит только на Юнхо. Почему-то это кажется нечестным. И даже немного жестоким. “Я понимаю”, - говорю я, закрывая глаза. Шум вокруг становится четче - голоса людей, шум дороги. Мы с Хонджуном снова на перекрестке, но солнце уже пытается упасть за горизонт. - “Но кто ты? И кто я?”, - я сглатываю и добавляю. - “Что мы такое для этого мира?” “А вот это”, - он усмехается и протягивает мне забытое в бардачке письмо без марок. Твой почерк искрит черной тушью на белоснежной бумаге, - “уже правильный вопрос”. (белый шум) Джошуа отдает мне рацию - старую, неработающую, потертую от времени и разговоров. Он говорит: “Однажды он ответит”. Я сажусь в машину и направляюсь туда, где тебя никогда не будет, пока там буду я. Параллельные прямые не сойдутся. Поезда разъедутся. Сокмин даже не пытается со мной говорить, что даже - немного - обидно. Он сидит где-то в глубине дома и улыбается, оставаясь для меня просто единственным воспоминанием о первой встрече. Ему кажется, что я неправ. Черт. Я не так уж и много прошу. Просто ответов. (белый шум) Не все воспоминания статичные, не все статичное - воспоминания. Что-то держится в мире, что-то - не имеет права уйти. Что-то должно быть неизменным, а что-то исказиться до неузнаваемости. Хонджун сказал что-то банальное вроде “прими как факт” и ушел. А я остаюсь стоять посреди дороги с твоим письмом. Единственно важным, что я так и не смог прочесть. Я хочу извиниться, Ёсан, и совершенно точно не хочу этого - открывая конверт, я вижу, как у меня дрожат пальцы, как к горлу подползает ком, как в животе скручивает от холода. Я боюсь того, что мне даст эта белоснежность бумаги. Боюсь того, что ты давно уже начал жизнь без меня. Или - что еще хуже - даже не помнишь, что я когда-то был в твоей жизни. Бумага скрипит в пальцах, и я… Нет, я пожалуй это прочитаю наедине с собой. (белый шум) Сынмин говорит, что он нашел того, кого искал. Ну как говорит - прорывается в эфир посреди песни Linkin Park. Я чуть не въезжаю в столб от неожиданности, но мне везет - и машина цела, и я не умер от инфаркта. Как он это сделал - загадка, хотя и есть подозрение, что есть один радиолюбитель, что может найти способ не только слушать радиоэфиры, но передавать приветы от очень настойчивых. “Хонджун сказал, чтобы ты просто принял тот факт, что твоя прошлая жизнь исчезла. Как он принимает каждый момент своей жизни, как Юнхо остается проклятием вечного пристанища для потерявшихся, так и ты - предай забвению все то, что надо отпустить”. “Я не могу отпустить его, ты же понимаешь”, - говорю я в пустоту автосалона, слушая сразу два разных голоса, что смеются в унисон. “А кто говорит про твой молчаливый радиошум?” - фыркает Сохо. “Я же про ощущения прошлого, а не возможность будущего”, - вздыхает Сынмин. “Он просто не понимает намёков”, - говорит Уён, смотря на меня в зеркало заднего вида. Я давлю на тормоз. За пределами машины прохладно - легкая утренняя морось и туман. Знаешь, а я ведь даже не помню, какое сейчас время года. Как долго я еду. Когда я ел в последний раз. Если я отпущу остатки того, что я помню - твою улыбку, твой отвратительный вкус в пиве, мешковатые толстовки, поцелуи, малиновый бальзам для губ, удивленный взгляд, тонкие пыльные книжки, кольца из серебра и бисера, осколки любимой вазы, рассыпанный зеленый чай на кровати, стоны, крики, злость, пустоту, смерть, - то, что тогда случится? Что изменится? Ответь мне. Пожалуйста. (белый шум) Я закрываю глаза. Солнце садится за горизонт, и единственное, что я могу сделать - это закрыть ладонями уши, как когда-то в детстве делала мать, и замереть. Если искать тебя надо не где, а когда, то я, пожалуй, начну с самого начала. Давай встретимся сразу после того, как я предам забвению все, что было? Ты же не против? Ёсан. (розовый шум) - Привет, Чонхо. Это я, Ёсан. Поговорим?