оттенки индиго

Живот болит и ноги болят, подкашиваются — на допросах не жалеют, пока своего не добьются, а потому девчонка получает ещё три по ощущениям свинцовых удара цепью, издавая скулёж сдавленный. — Говори, сука. Тебя ещё восемнадцать месяцев держать можно спокойно. Она полный ненависти взгляд поднимает, кровь сплёвывая на грязный пол, губы поджимая, закусывая; и выдаёт своё повторное: — Не хочу. И не говорить же, что не знаешь собственного имени, а обманывать плохо; и не упустить же возможности поиздеваться, понаблюдать за скорченным лицом, как печеное яблоко, злющее. — Безымянной прознаешься, Андрющенко? Снова удар. До суда немного осталось, однако и бесплатному адвокату рассказать будто бы нечего, — она ведь правду сказала, и не понимает, для чего эти изнурительные процедуры; но, видимо, так происходит здесь всегда. За своих пекутся только матери, взятки подсовывая, обвинения на следователей вешая при одной лишь улике, что сына избивают. Здесь на всех всем всë равно. Пыльный воздух уживается вместе с ужасным сквозняком — половина кашляет, соплями давится. Обшарпанные полы, растрескавшаяся шпаклёвка стен, пятна вокруг, запах пота и нечищеных зубов — индиго с омерзением закрывает нос рукавом старой кофты, что уже кажется влажной салфеткой по сравнению со всем этим; сидя после допроса. Она встречи не просила, но адвокат сам отводит её. Жаль ему становится. И не душевнобольна, а совершенно вменяема, да такую глупость совершает. — Придумай себе имя, какое тебе нравится, — тише, чем разговоры за стеной. А она и задумывается не на много; вспоминает Коран и жену Абу Ляхаба, дяди пророка Мухаммада. — Джамиля, — с усмешкой слабой, прихрамывая. Не сказать, что она религиозный человек, — не сказать, что в религии в принципе разбирается; точнее, вовсе не разбирается, ведь читала лишь однажды какую-то старую вырезку, и в памяти отложилось это красивое имя. — Вот и славно, — улыбка сквозь седые усы виднеется; не верится ему, что так всë сложилось. Но следователь непреклонен, как и очевидное решение суда, а заступиться за девчонку некому. Взгляд добрых глаз скользит по двери напротив: разговоры меж адвокатом и заключённым официально не прослушиваются, однако неофициально никто не запрещает. — Когда приедешь в учреждение, попроси свидание с Кристиной Захаровой. Меня там уже не будет. — Кто это? — тонкие брови хмурятся резко, — мне не нужны ни с кем свидания. — Она поможет тебе.

***

Документацию, хоть какую-то, достать у Степана невозможно — Захарова только недавно с остервенением ходила кругами, думая, как поступить; отсутствие улик ещё сильнее её интерес разогревает, не сходится множество вещей, а полиция глаза на это закрывает — вопреки хочется самой раскрыть это дело, и она знает, что сможет, пусть её не воспринимают всерьёз; и не забывается ей ни на минуту сама гвоздь программы, что так намеревалась поскорее в заключение попасть. — Интересно, как она сейчас? — бормочет под нос себе с ухмылкой несколько злорадной, снисходительной, — после СИЗО так же рвётся за решётку или уже передумала? На данный момент же Кристина со спокойствием чертит рисунок маршрута, ведь за городом геолокация вряд ли будет работать. Спокойствие оправдывает лишь то, что ближайшая отсюда колония как раз-таки находится в следующем городе на восток. Встретившись с адвокатом Андрющенко через контакты отца, Захарова прямо поведала, кто она; а мужчине, услышавшему имя дочери сыщика, сразу стало понятно, что это что-то важное нужно донести. Она довольна, и, закурив дымящуюся сигарету, идёт к Кире, чтобы разделить с ней вечер и пачку; да и дома оставаться не охота. У неё же Кристина, сидя на поручне балкона расслабленно, ногу на ногу сложив, из разодранных после уличной драки костяшек сигарету потягивая, спрашивает такую бешеную сумму, что у Киры глаза на лоб лезут. — Сколько?! — Только не говори, что... — Не проблема, — она приподнимает уголки губ, — но на кой черт? — Это важно, брат, — затяжка выходит облаком, — для дела. Кепку бережно поправляет, бычок туша в хрустальной пепельнице с золотой каёмкой. Медведева глаза закатывает, по-товарищески пихая ту в плечо. — Я тебя умоляю, это не самое большое количество нулей, — в ответ на поднятый украдкой взгляд она трясёт то же плечо, — и ты мне помогла, как никто бы не помог, не забывай, — носом заклевала бы сейчас в маленькой огромной печали, если бы не поддерживала, — я должна тебе до конца жизни. — Успокойся. Кристина рассматривает краем глаза мраморную столешницу, стоящие на ней бокалы и цветы в горшках, а снизу встроенный камин потрескивает поленьями. — Мы хотим на речку сгонять на выходных, ты с нами? — В такую-то холодрыгу? — потирает локти мастерки с усмешкой на лице. — Закаляться самое-то. Семён возьмёт свои навороченные удочки, — Кира игриво ведёт бровью, — Настя колонку. Владик ящик пива. — Харе меня заманивать, — смеётся в ответ, — последний будто так и записан у тебя в телефоне. — Ты следишь за мной? Захарова на экран телефона смотрит почти всë время — ей ничего не остаётся, кроме как ждать звонка.

***

Суд. Слово страшное такое, жуткое; даже когда уверен в себе на все сто, волнение прослеживается в треморе рук под звон наручников. Особенно после психиатрической экспертизы на вменяемость, где так любят переигрывать заядлые преступники, изображая из себя курей, поедая собственные продукты жизнедеятельности и творя прочие безрассудства. А девчонка не боится. Спокойно отвечала на вопросы и оказалась полностью вменяемой; было принято решение, что совершила она убийство в состоянии аффекта, что даже имени своего вспомнить не могла. Сейчас, как и тогда, стоит смирно, на лице ни один мускул не дрогает. Ни капли не боится. Стоит и из-за решёток рассматривает полный зал незнакомых лиц, адвоката своего видит, судью с молотом большим. Эхо разговоров отбивается от стен, создавая бесконечный гул из перешептываний. Суд проходит быстро относительно — она во всëм сознаётся сразу. Кивками короткими закрепляет ответ. — Суд приговорил Андрющенко Джамилю Андреевну признать виновной в совершении преступления предусмотренного пунктами "д" и "ж" части первой статьи сто пятой Уголовного кодекса Российской Федерации и назначить ей наказание в виде лишения свободы на срок пять лет девять месяцев с отбыванием наказания в воспитательной колонии. Наклонив голову вниз, так, что челка скрывает половину лица, индиго однобоко ухмыляется. Наручники её не покидают всю дорогу. Она в окно из-за прутьев смотрит на сменяющиеся пейзажи под солнечными лучами, сбоку прижатая женщиной крупных габаритов. — Наслаждайся свободой, пока можешь, — скрипучий бас раздаётся где-то над головой; та хмыкает, взгляда не отводя даже, пальцы в наручниках сложив вместе. В здании интерьер не шибко отличается от бывшего изолятора. Под шагами доски коридора хрустят, по громкости схоже с замочной скважиной двери комнаты. За ней разговоры слышно. — Идея, — на входе руку протягивает девчонка чуть младше, с двумя хвостами, жуя что-то, — Идея, — повторяет в ответ на ступор той. — Плохая идея. Она заходит молча, переступая игрища в тайком пронесённые карты на полу, к месту своему добираясь. — Чего? — слышится сзади, но та и не реагирует, оглядываясь. — Пиздец, ну и срач. Все на полу сидящие внимание обращают. — А ты не охуела? — голос взрослее остальных, приближающийся, — ты свиней за нами увидела? Или в... Недостаток образования прослеживается в речи; Андрющенко ухмыляется на это, обернувшись. Стоит полная девушка лет двадцати на вид. — Ну, за тобой никого не увидела. Слышится один-единственный смех после этой фразы, и только после девчонка понимает, что ударилась головой о пол. От неожиданности. Оттенок унижения на языке становится всë ярче — самый ненавистный. Она тут же поднимается и ответные блоки ставит; хулиганить в первый же час пребывания не горит желанием. — Ты, блять, сразу поймёшь своё место! За накинувшейся толпой, готовой рвать и метать, за сестру свою, родную уже, набегает вторая и пытается разнять; — Да она ебанутая, борзить начинает! Пару раз получит и будет бояться даже пискнуть. — Стойте, стойте! Не видно, что провоцирует?! Выдох; Андрющенко делает широкий шаг назад, глянув вперёд себя хмуро. — О, так это ты? — вперёд выходит шатенка, чуть ниже ростом той и с выражением лица шутливым, — новенькая безымянная? Почему не мизинец сразу? С ходу проверка на прочность. Самоидентификация в коллективе основополагающая репутации. Но та об этом не думает. — Это место занято тобой, увы, — заглянув в зелёные ехидные глаза, рюкзак скидывает с плеча; но и это движение ей далось вперемешку с толчком в грудь. В ответ, лежа на полу, она резко тянет за щиколотку, заставляя потерять равновесие. А теперь начинается настоящая драка — со сторон не подходят больше, отхватить потом от следящих не хотят; зеваки так и продолжали бы смотреть, если бы младшие не вызвали старших кураторов. Первое впечатление с треском провалено. Сидя в карцере со своей последней собеседницей, Андрющенко качает ногой с усталостью и толикой раздражения. Только избавилась же от наручников, теперь они снова красуются на её запястьях, ладони которых упираются в её подбородок, поддерживая голову. — А махаешься ты неплохо. Ответа не следует. — Так, а как твоё имя-то? — ожидая куратора, второй девчонке скучно становится, она подсаживается ближе, без стеснения наблюдая синяки, которые они понаставили друг-другу. — Ебать не должно, — глаза прикрывает. — Брось ты, поздно уже выебываться, — она хмурится с усмешкой, нос жмуря. — Хотя шутки у тебя зачётные. Шумный выдох. — Его нет, ясно? — шёпот, — я сказала рандомное, что первое на ум пришло. — То есть... Как это, нет? — удивление в голосе заставляет ту глянуть и в зелёные глаза, в которых удивление такое же. — Не спрашивай. — Так ты могла выбрать вообще любое, получается, — девушка не задумывается долго о том, насколько странно это, напротив, у неё играет любопытство. — И как тебя записали? — Джамиля, — супит брови в ответ на заливистый смех, — что смешного? Знакомый смех — его то она единственного и слышала тогда, когда знакомилась со своими соседками. — Очень, — ладонь поднимает в сдающимся жесте, — очень красивое имя, но, блять, лучше зови себя местным каким-то. Тяжко тебе придётся, это же не нормальный мир. — Ну... — взглядом по койке одиночной скользит, губу закусив, задумавшись, — например? Та изображает мыслительный процесс. — Ну, Лиза подойдёт, я думаю, — улыбка, — мне нравится это имя. — Правда? — тонкую бровь выгибает, большим пальцем по нижней губе проводя; а на полученный кивок плечами пожимает. — Спасибо. — Вон, как вжилось уже, — плечом легко толкается в чужое, — как с рождения с ним! Меня Вилка зовут, кстати. — Твоё имя — столовый прибор? — чуть хмурится в непонимании, но та на это лишь прыскает в кулак. — Ну-у-у, ты этому училась что-ли? — Чему? — Шутить с каменным фасадом, Лиза, — улыбка её широкая; красивая. Лиза приподнимает уголок губ.