оттенки индиго

— Снимите их с меня, я не сбегу. Раздаётся скрип. Без реакции. Загорается лампа. — Отвечай чётко и по делу, — взяв ручку, мужчина взглядом из-под очков по девушке скользит. Комната допроса небольшая, полностью от внешних воздействий изолированная толстыми бетонными стенами, от которых эхо отбивается и холодом веет. — А с каких пор мы с вами на «ты»? — пальцы в замок складывает на единственном столе посередине комнаты, ударив по нему наручниками. Голову наклоняет в бок и усмехается. — Как ваше полное имя и возраст? — в ответ на усмешку напротив следователь никак не реагирует. Тишину разрезает лишь тикающая секундная стрелка часов, на стене висящих. Мужчина смотрит пронзительно, всем своим авторитетом надавливая, однако допрашиваемая молчит, как партизан, уже с минуту. В глаза смотрит, уголки губ вниз опустив. — Так, давайте разъясним права и порядок производства допроса. Грубый голос диктует правила. Под его размеренный тон девчонка руки под стол уводит и коленки сжимает, вид делая, что слушает вполуха, на деле же запоминая на будущее. Взгляд каре-зелёных глаз устремлён в точку на полу слева от следователя. — Не хотите говорить? — после повторного вопроса мужчина приступает к деталям. — Вам придётся сказать позже. Что подтолкнуло вас к убийству? — Ничего, — бесцветно; тот хмурит широкие брови, с выражением лица таким, будто его разыгрывают. — Как складывался ваш день перед убийством? — Я ждала их с работы, — слабый выдох, — но они пришли раньше. Мужчина полагает, что гнетущая обстановка, наконец, развязывает той язык. — Они — это ваши родители? — ответный кивок. — Чем они вам не угодили? — Ничем. Паузы во время записывания какой-никакой информации длятся не шибко долго. — Вы думаете, они не любили вас? Возможна обычная ревность, присущая подросткам, если, например, есть младший или старший ребёнок в семье, или же если воспитатели поголовно заняты своей личной жизнью. — Любили. — А вы их любили? — Да. — Что вы чувствовали перед тем, как убить их? Появляются подозрения о психопатии. — Ничего. — А о чем думали? — Я читала книгу. — Какую книгу? — Собачье сердце. Мужчина потирает веки — это практически бесполезно. Нужен повторный обыск дома. — О чем вы разговаривали с родителями перед тем, как убить их? — Мы разговаривали о книге. — Она им не понравилась? — Не знаю. Та, кажется, отвечает честно, взгляд не мечет. — О чем вы думали и что чувствовали, когда убивали их? — Мне... — она задумывается, потерев подбородок. — Мне было неприятно. Следователь выгибает бровь — даже у него за весь допрос прослеживается больше эмоций, нежели у допрашиваемой. — Почему вам было неприятно? — Много крови. — Вы боитесь крови? — та мотает головой. — Но вы использовали только нож? — Да. — Что сподвигло вас зарезать своих родителей? — голос следователя на этот раз звучит гораздо ниже и строже прежнего. Чувствуется напор, будто расколоть пытается, как грецкий орех. Снова тот же вопрос. Но та и бровью не ведёт. — Ничего. — Что ж, я так понимаю, вы позвонили в полицию сразу после того, как совершили убийство? — она кивает. — Вы никак не планировали избавляться от тел? Мотает головой. Немногословно, однако. Девчонка не называла себя, ни разу не отрицала своей вины, более того, она сдалась самостоятельно — интересный случай, если бы были хоть какие-то наводки. Улик мало. Лишь бежевый компьютер старющей модели, над которым работает экспертиза. В доме не нашли даже свидетельства о её рождении. Известна лишь фамилия супружеской пары — Андрющенко.

***

Проходя к центральной комнате к отцу, Захарова взгляд бросает по правую сторону и замирает — за решётками в виде длинных металлических прутьев сидит та, которую она увидела вчера в последний момент. Мельком буквально. На голову падает слабый свет с выхода — чёрные волосы грязные, тень от челки скрывает лицо, руки свободны, сама она на вид одногодка Кристины. — Че пялишь? Неизвестно, сколько времени проходит, когда её окликает та, и Захарова отмирает, шаг назад сделав, чтобы с той на одном уровне очутиться. — А нельзя? — руки в карманы спортивок прячет. — Страна, вроде, свободная. Девчонка фыркает, слова выплевывая с нескрываемым недовольством. — Пиздуй, куда шла. Не в цирке находишься. Кристина замечает, что та говорит минимально открывая губы, и голос раздражённый сильно. Кристина ухмыляется. — Ну в клетке то не я. Воздух вдруг спирает. — Слушай сюда, — девчонка как-то резко оказывается прямо перед прутьями, и сквозь щель между ними кулак протягивает, сгребая чужой ворот и притягивая его к себе. — Скажи своему папаше, чтобы он поскорее загреб меня в тюрьму. Ухмылка сползает с лица. Пальцы сжимают чужой кулак, намереваясь отцепить, но хват у того железный. — Твой максимум колония для малолеток. — Блять... — отталкивает, разозленно закинув голову назад — на шее яркая надпись, как чернилами, «индиго». — Да похуй! Я не могу здесь долго торчать! Захарова, отшатнувшись, кофту поправляет, глаза на ту чуть прищурив и брови нахмурив. Голос её хриплый ещё более хриплым стал. — Не много ли ты хочешь, маньячка?.. И уходит вперёд, ответа не дождавшись, к знакомым кабинетам в конце коридора, прежде на этаж поднявшись.