«быть», а не «не быть»

      Быть мальчишкой-омегой – нормально. Это то, что Андрей знал точно, то, в чём он был уверен на все сто процентов, на все двести, на все пятьсот, на всю бесконечность процентов. Об этом говорила мама, бабуля, об этом твердили с экранов телевизоров по культпросветовским каналам. Это точно окей. Это настолько же норма, насколько и девочки-альфы. Это настолько же норма, как и друзья песочницы, спрашивающие друг у друга, что такое «альфа», «омега», «бета» и «о, а ты знаешь, что такое узел?». Что естественно – ясное дело, не безобразно.       Всё всегда нормально. Нет в этом ничего такого.        Андрею пятнадцать. Он впервые в жизни чувствует свой собственный запах и то, как быстро мокнет под трусами. Всё это – посреди урока. Прямо за партой. Прямо во время какой-то там бесценной контрольной.       – Это чё? – Слышит он непонятливый шёпот одноклассника под номером, допустим, семь.       – Я тоже не понял чё-то, – теперь – одноклассника под номером, к примеру, пять. – Запах прям сильный такой… А чей?..       Был бы хвост – в страхе и стыде поджался бы. Все эти разговоры про «быть мужчиной-омегой, наш милый Андрюша, это абсолютно нормально» в момент превращаются в пыль, как только милый Андрюша, перепуганный малолетка в разгаре переходного возраста, видит обернувшегося одноклассника под серьёзным, страшнейшим номером пятнадцать. Пятнадцать – потому что самый настоящий дьявол; как-то раз выдалось послушать передачу про гадания на картах таро, узнать про все эти арканы (ну, про некоторые, не про все уж) и прочую лабудистику. Не суть.       Дьявол. Задира. Просто полный мудак.       Мудак улыбался тогда. Почти смеялся, перекинув локоть через спинку школьного ущербного стула.       – Попался, малой, – шёпотом бросил он, специально, скотина, шумно вдохнул – показал, что чует и чует очень даже хорошо, облизнул губу.       Андрей впопыхах сбежал тогда с урока. С училкой, конечно, потом разобрался, всё с учёбой было в порядке. Все взрослые люди приняли, сочувственно покивали, вошли в положение, то да сё.       Первая ссаная течка. В пятнадцать ёбаных лет. Андрей готов был молиться всем богам, каких знал сам, каких подсказала мамуля, лишь бы это прекратилось.       Конечно, он примерно знал, что это такое. Течка сама по себе не страшна, она заложена в омежьей природе, как гон – в природе альф, мир не стоит на месте и всегда находит способы помощи страдающим от особенно мощных эффектов омег. Да ведь и альфы не всегда кайфуют от особенностей своего пола, правильно? В общем, есть отличные препараты, помогающие находиться в адеквате в этот не слишком-то милый период.       Вообще, говоря вот прям начистоту, многие всё это дело романтизировали. Андрей, естественно, тоже, хотя робким и нежным мечтателем его назвать было сложно. Он не фантазировал на тему своей сущности, просто знал: однажды он встретит человека – так уж вышло, что, конечно, конкретно альфу, раз он сам омега, – который от одного его появления просто сойдёт с ума, вот прямо ёбнется от запаха, от вида, от голоса. Не налетит зверем, не затащит в ближайший угол, нет, не каменный век всё же, но всё будет понятно сразу. Пазл сложится, всё встанет на свои места. Андрей от него тоже голову потеряет, и роман этот станет самым правильным, самым крышесносным. И течки будут проходить, как настоящая порно-сказка, всё будет, будет.        Только когда в пятнадцать лет он реально ощутил на своей шкуре, каково это – на стены лезть, вся романтика пропала. Вместе со словами о том, что быть мужчиной-омегой – это ничего, даже прикольно, если так подумать.       Мама беспокойно заглядывала в комнату, слыша сдавленные, болезненные стоны и всхлипы сына:       – Андрей, ну что ты?.. Ну как так?.. Совсем плохо, да?..       – Выйди, мам! – Стыдливо кричал он из-под одеяла.       Тело гудело, голова не соображала, всё вокруг горело и плавилось. Андрей трогал себя, где мог, дрочил, толкал в себя пальцы, чувствовал себя самым грязным извращенцем на свете, чувствовал стыд.       И страх. «Когда это закончится?» превращалось в почти бессознательное «это не закончится никогда», мысли путались настолько, что места в тяжёлой голове не находилось ни для одной.        Было плохо. Было откровенно хуёво. Был бы хвост – Андрей бы оторвал его к херам.        Ничего не было нормальным. Неделя прошла, как в бреду. Всё, что он помнил – свои руки, свои пальцы, эти чёртовы стены, пропахнувшее им самим мокрое постельное бельё, свои синяки под глазами и мамины дрожащие руки.        Это, естественно, всё-таки кончилось.        – Знаешь, Андрюш, – очень тихо говорила мама, – первая течка – она всегда такая… трудная, – она нежно гладила схуднувшие щёки, и Андрей тогда не понимал, кого именно она пытается успокоить – его или себя саму.        – Как часто этот дурдом происходит? – Осипшим голосом спрашивал он.       – Ну, у всех ведь по-разному, понимаешь? Всё зависит от генетики, так врачи говорят.       – Вот у тебя сколько раз в год, а? Я даже не замечаю, – хотелось получить не утешения, а простые ответы. Подростковая кровь захлестнула, заставляя злиться от их отсутствия.        – Я ведь уже взрослая женщина, Андрюш, – всё-таки заботливые материнские руки и правда успокаивали, когда гладили уже не такие детские, но пока и не взрослые плечи, – я рожавшая омега, я, уже сама не помню сколько лет, замужем. Мой организм работает совсем по-другому, понимаешь?       Андрей показательно молчал. Ответов ему не давали – он решил не говорить. Так что мама сдалась тогда:       – Раньше у меня это было раз в два месяца стабильно. У одной моей подружки, у Лизки, было раз в четыре месяца. У всех…       Андрей перебил:       – По-разному у всех, я понял уже.        Конечно, если бы не тот факт, что течка впервые наступает именно в переходный возраст, когда гормоны и без того творят полную хероту с человеком, всё было бы чуточку проще. Андрей понимал это, старался принять. Просто никак не получалось.        Всему виной характер, так он думал. Хотелось не заплакать от отчаяния, а снести все стены собственными кулаками. Переломать себе все пальцы, руки, ноги, если это могло бы помочь остановить весь кромешный пиздец, который Андрей уже ощутил на собственной шкуре. Просто не в его характере было вздыхать и печалиться, смиряясь с судьбой, и между «быть» или «не быть» он, не раздумывая, выбирал «быть» – быть смелым, выскочкой, зазнайкой, быть смешливым, дерзким и уверенным.        – О, а уже не пахнешь, – типа жалостливо вздыхает одноклассник под арканом дьявола, зажимая в туалете посреди большой перемены.       И между «бить» или «не бить» Андрей всегда выбирал «бить» – как правило, бить первым.        – Сучок! Мой нос, падла! – Пятнадцатый номер с разбитым клювом, альфа, очень злой.       – Бля… – Андрей Князев, омега, осознавший масштаб последствий.       Андрей не выбирал огребать. Если честно, до этого он особо и не огребал никогда – никогда, имеется в виду, по-настоящему не огребал. Так, чтоб валяться на полу, хвататься за толчок, закрывать голову и получать по почкам, никогда.        И так, чтоб чувствовать чужое похотливое дыхание за ухом, тоже никогда.       – Не рыпайся, сука. Уже и так понятно: я всё равно сильнее тебя, омега, – шипел на ухо одноклассник под номером пятнадцать.       Нет, тогда не было ничего непоправимо кошмарного. Какие-то малявки услышали драку в кабинке туалета, повезло, что смышлёнышами оказались, додумались кого-то из учителей позвать. Учитель и надавал пиздюлей пятнадцатому номеру. Дело серьёзное было, вплоть до исключения оборзевшего из школы. Андрей, правда, тоже там доучиваться не стал – перевёлся. Не хотелось приходить в место, где все уже знали об этом и заранее полагали, что будут сильнее.        Гордость была задета, если по правде. Пятнадцатилетка не справился с таким грузом, и родители пошли навстречу.        Новые одноклассники хорошими ребятами оказались. Была даже девчонка, которая робко принимала приглашения на свиданки, мило краснела, очень неумело и вкусно целовалась. Всё было – и смешное, и приятное, и грустное, как и подобает старшему школьному звену.        Течки тоже были. И такими же невыносимыми они оставались. Последняя течка перед выпуском была, конечно, не такой ужасной, как первая в пятнадцать лет, но совсем не более приятной. Андрей успел повстречаться с той девочкой, успел в своё время залезть под юбку, но каждую сраную течку он понимал, что это на самом деле такое – быть омегой. Хотелось не просто трахаться, не просто чувствовать, что вот-вот кончишь и кончать, хотелось чувствовать, что кто-нибудь с нормальным таким узлом сейчас кончит прямо внутри тебя, хотелось, чтоб загривок прокусили до крови, чтоб оставили метку, чтоб не выпускали из рук ни разу за всю дикую, первобытную, животную неделю.       Мама каждый раз перепуганно таскала воду то в стаканах, то в тазах, помогала доходить до душа и есть.        Андрею правда было тяжело. Было тяжело расставаться с той милашкой-девчулей, было тяжело объяснять ей, почему они друг другу не пара. Он просто не мог быть с ней. Было так жалко, и стыдно, и обидно, и грустно.       – Мам, мне таблетки нужны, – заявил он однажды. – Я так больше не могу. Я хочу нормально жить.       – Андрюша… – Жалобно вздыхала она.       Мама не то чтобы была против всей этой медикаментозной истории. Просто она знала: вмешательство в дела природные не всегда ведёт к лучшему, это может что-нибудь испортить, что-то в организме может начать работать не так, и никогда не знаешь, от чего ждать такой подлянки. Но Андрей был упёрт. А мама всегда оставалась мамой. Весы с мучениями сына и его счастьем, конечно, перевесило его счастье.       В шестнадцать лет Андрей Князев впервые пропил курс подавителей и блокаторов. И с тех пор решил, что больше никогда не будет так долго тупить.       Вовремя выпитая таблетка избавляла его и от запаха, и от мучений каждые два месяца. Андрей был рад, настолько счастлив, что совершенно забыл, что значит целую неделю кусать собственные руки, лишь бы просто не скулить вслух.       Никто даже не догадывался, что неугомонная светлая голова может быть омегой. Андрей прекрасно рисовал, писал стихи, выдумывал целые новые миры, нашёл новое чёртово хобби – обрёл то, что у него в своё время забрала сама природа. Андрей был счастлив. Даже поступил в реставрационку – и всё это время без единого намёка на непроизвольный зов природы.       – Здарова, Андрюха.       Андрей правда был счастлив.       – Меня Миша зовут. Можно Миха. А лучше – Горшок. Это для своих, понял, да?        Да. Был счастлив. Раньше – был.