«быть», а не «не быть»

      «Здоровый, сука» – вот, что думает Андрей, глядя на Горшка снизу вверх.       Шпала, выше на голову, широкоплечий – настоящая махина, случайно запиханная в тело подростка. Казалось, ещё хоть одно движение, и кожа начнёт рваться, как тесные треники. Этого, конечно, не происходило. Но эффект оказывало должный. Даже, наверное, слегка больше должного.        Встреча эта произошла в первый же день учёбы в реставрационном училище. Конь – правильнее, конечно, всё-таки будет называть это нечто медведем, а не кем-то другим – на первый взгляд показался Андрею, ну… придурком. Не то чтобы интеллект в глазах отсутствовал, просто само его поведение, закос под дурачка – или и не закос вовсе, – манера речи, спешная такая, будто бы слова наперегонки стремились вылететь изо рта, буквально кто быстрее, и эти «ё-моё», «блин», зубы – вернее, их некоторое отсутствие, – всё это было слишком непривычным. Он такого не встречал. Странным, короче, Андрею показался этот Миша «Горшок» Горшенёв.       Даже сам факт наличия прозвища ставил прямо перед носом большой знак вопроса. Андрей, наверное всё-таки к счастью, не страдал страстью к стереотипам, да и по первому впечатлению судить не привык. Просто на всякий случай запомнил эти мимолётные мысли – «странный чувак».        – Круто рисуешь, прям здоровски, да, – смешливо, но всё-таки не злобно проговорил Горшок. Рука его затерялась где-то в потрёпанной, видать, не такой уж и любимой, сумке и вытащила оттуда родную тетрадку.       – О, ты забрал её! – Андрей просиял. Да, тетрадь, конечно, помялась слегка, но радости от возвращения вещи это не убавило. Главное – вернулась к хозяину. – А ты, чё, пошарился уже, что ли? – Принимая дражайший возврат, покосился на одногруппника Андрей.       Миша тоже просиял – а заодно и его дыра в районе верхнего ряда зубов. Довольный собой, судя по всему.       – Ага, – крайне позитивно ответил он. Положительно кивнул. Вдруг как-то спохватился, отчего слова снова спешили перегнать друг друга. – А, ну, я там ещё твои стихи, ё-моё, четверостишья прочитал. Тоже класс, прям крутяк, понимаешь, да? Ты писака прям, поэт.       Андрей разулыбался. Тоже очень довольный собой, шутливо кивнул в знак благодарности, хмыкнул. Конечно, приятно получать такие слова в адрес своего творчества.        Благодаря всему этому препаратному раю Андрей вновь обрёл что-то, что давным-давно в детстве потерял – любовь к творчеству. Все эти запахи, пубертат, течки, липкие взгляды – стресс затолкал всё необъятное воображение куда-то в маленький угол на самом краешке сознания, и когда все мучения кончились, когда жизнь снова стала приходить в норму, Андрей с величайшим удовольствием вернулся к своему любимому делу. Теперь было очень приятно получать признание крутости собственных работ. Прям очень приятно.       – Я вообще, на самом деле, не знал, что беты могут быть ну прям настолько талантливыми, понимаешь, да? Удивил прям, Андрюха.       Миха продолжает что-то болтать, а у Андрея сердце уходит в пятки. Он надеется, что лицо не выдало конфуза, не выдало внезапно заискрившихся нервов. Челюсти непроизвольно сжимаются, взгляд бегает туда-сюда – так неловко, так странно.        – Не, я не ущемляю ничьих там талантов, прав, понимаешь, да? – Всё болтает Горшок, машет что-то руками, даже, наверное, и не видит ничего. – Просто правда не встречал таких талантов. Ну, среди бет… Ты понял, короче, да?       Уже не так приятно получать похвалу. Всё ещё очень лестно, но весь мёд портится малюсенькой ложечкой дёгтя – снова эти половые признаки, снова вся эта херня, а Андрей только позволил себе выдохнуть, расслабиться. Но, конечно, поправлять одногруппника он не спешил. Этот-то точно не бета, абсолютно точно альфа, ему даже не надо было рот открывать, чтобы все вокруг в этом убедились.        – У меня группа есть. У нас, то есть. «Контора» называется, – вдруг хлопает его по плечу Миха.       Андрей случайно вздрагивает – не ожидал не то чтобы прикосновения, скорее такого предложения. Странный тип, значит, именно за этим и подошёл. То есть изначально цель такую имел.        Андрей снова ловит себя на мысли, что слишком странно всё вокруг этого Горшка.       – Ой, прости, – тот слегка тушуется, – я силы не рассчитал, да? Не спецом я, короче.       «Точно альфа». Только у них сила есть, а ума, как правило, не надо – хотя так уж категорично думать было зря.       – Давай к нам. Панк-рок будем делать, – Горшенёв улыбается, сам себе кивает, ждёт, значит, только положительного ответа.       Всё путается в голове. Первый день в реставрационке, признание таланта, гордость, неловкость, первая появившаяся тайна – и в самом начале знакомства, – предложение вступить в группу, да не в абы какую, а в настоящую панк-рок-группу. Всё в кучу, чуть ли не разом, как и каждое новое слово Горшенёва.       Такая лажа, конечно.        – Ну, давай, – соглашается Андрей. Это произошло быстрее, чем он мог подумать, и собственное согласие вдарило не слабее горшенёвского «бета», но слова всё же слетели с языка прямо Михе в уши.       – Заебись! – Снова хлопок по плечу. – Пошли, с пацанами познакомлю!        В этот раз, почему-то заметил Андрей, этот панк-Горшок силушку рассчитал. Хлопок не напугал и не стал ударом, стал чем-то таким, что напомнило о времени в старшей школе, о приколах, о веселье, о свободе. Вмиг Князеву подумалось: «а хуй с ним». Всё же «быть», а не «не быть». И плевать на все эти половые разделения. Какая разница, кем его считают, если всё так интересно, если он в любом случае пишет то, что этот странный перец назвал «крутяком», если всё всегда сложится так, как должно? Фатализм, юность – а больше ничего и не важно.       – Пошли, пошли, – выписывая пинок по липким мыслям, какие нахлынули на него так внезапно, Андрей хлопает по плечу в ответ.       Горшенёв улыбается косо, глуповато, но от того не менее заразно. Андрей лыбится в ответ, и эти улыбки перерастают в пацанячий гогот.        Так зарождается дружба – вот, что знает Андрей. И, может, что-нибудь великое? Кто знает. Главное сейчас – хорошенько оторваться.       Несколько ступеней, поворотов и коридоров спустя, спустя пару минут объяснений Михи чего-то по поводу панк-культуры они всё же выходят к пацанам.        – Здарова, ребят, – быстро бросает и жмёт их руки Горшенёв. – Это Андрюха, одногруппник мой. А это, – поворачивается к названному, – Шурики. Саня и Саня.       – Здарова, – улыбается один из них, тянет руку, – Балу.       Андрей жмёт руку в ответ без раздумий, но после пялится в непонятках. Первый Шурик заливается смехом, а когда успокаивается, поясняет:       – Саня Балунов. Балу.       – А-а, – понятливо улыбается и кивает Андрей, мол, всё, дошло уж. – Так у вас у всех эти кликухи, да?        – Ну, да, вроде как, – отвечает второй Шурик. Руку тоже тянет, – Я – Поручик. А вообще Щиголев моя фамилия.       Так интересно и радостно отчего-то знакомиться с ними, вот с этими странными ребятами – Андрей трепетно ловит это ощущение, заранее понимая, что запомнит его надолго и постарается не просрать по ходу жизни. Не то что постарается – точно не просрёт. Лёгкое осознание – «свои», и этого достаточно, чтобы улыбаться до боли в щеках.        – А у меня фамилия Князев. Я тогда кто? – Так тепло, что хочется смеяться.       Рука на шее. Смех над ухом. Андрея внезапно прошибает.        Он задирает голову повыше, чтобы увидеть, как Миха, закинув руку ему на шею, смеётся и улыбается точно так же, как и он сам.        Андрей вдруг чувствует его запах. Что-то между хвоей, кровью, какая бывает только в самых классных, вкусных стейках, дождём и мятой. Всё вперемешку, всего понемногу. Свежесть с оттенками железа. Совсем странно. Так непонятно.       – Князем будешь, значит, – Андрей слышит, что Миха всё ещё смеётся, но слышит так, словно сам сидит в аквариуме, сквозь толщу воды, словно сквозь ветер в ушах, сквозь писк внутри черепной коробки.       Все поддерживают, смеются, хлопают по плечам. Горшок стискивает рукой шею – приветствует крестника.        Одна эмоция сменяет другую, настроение скачет, не находя покоя. Пара минут теплоты в груди снова сменяется холодными, крадущимися пальцами напряжения – если никто не почуял то, что почуял Андрей, значит, либо никому нет дела, и он среди всех единственный омега, либо Миха – единственный альфа. Ничего непонятно. Или они не чувствуют, или они привыкли.        Рука остаётся закинутой на шею. Запах усиливается – или Андрей начинает чувствовать всё острее?        Горшенёв, вроде, ни на что не реагирует – значит, в целом всё под контролем, в целом всё нормально, в целом всё окей. В общем, сука, и целом.        По пути домой Андрей думал о том, как в тот момент среагировало его тело – может, что-то пошло не так, может, действие таблеток могло ослабиться, может, какие-то механизмы и вправду заработали как-то не так. Но ничего не заглючило, ничего не дало сбой, и самое страшное, слава всем богам, не произошло. Для самого Князева максимально непонятной деталью оказался именно запах, вернее сам факт того, что он, сидя на таблетках уже года так полтора, впервые за долгое время ощутил само присутствие альфы, учуял его.        Подходя к дому, Андрей точно знал, что прошерстит все сохранившиеся инструкции от каждого препарата, выпишет себе на листок и зазубрит все побочки, всю систему работы этих таблеток, разузнает всё, что сможет. Главное – чтобы всё было под контролем. Под его личным контролем.