«быть», а не «не быть»

      Миха показался ему каким-то не таким, когда зашёл обратно. Спросонья Андрей и не стал разбираться, что к чему – организм срочно требовал прикосновений, тепла. За этим и он потянулся, без стеснения обвивая руки вокруг чужой шеи. Почувствовав человека, с которым не расставался двое суток, Андрей тут же расслабился ещё пуще, позволил себе повиснуть на пару секунд на этой готовой выдержать любой каприз шее, но потом таки пришёл в себя. Нежиться ведь до бесконечности можно, а надо ещё что-то на завтрак придумать, помыться, подубраться.       К разговору, например, вернуться. О таблетках малость поразмыслить. Да, было бы славно.       Зов природы вычеркнул из жизни пару дней, превратив квартиру либо в самый настоящий Эдем, либо в самое настоящее олицетворение грехопадения, но теперь ведь всё слегка изменилось.       Ну, может и не слегка.       Течка скоро должна была подходить к концу. Андрей уже не так остро реагировал на Миху, хотя в постели голова всё же терялась, да и сам Миха, вроде, уже не бесновался – тоже разомлел за эти дни, расслабился, успокоился. Страсть и бешенство сменились понятным только им двоим уютом.       Было желание вообще ту самую тему больше не поднимать. Вот просто забыть и всё, и пусть оно само собой решается, пускай течение жизни подхватывает и несёт неведомо куда, всё одно – к чему-нибудь да вынесет. Безответственность проникла под кожу в тот же момент, когда Михины клыки кожу на загривке прокусили, когда их запахи окончательно и бесповоротно перемешались. Андрей знал, что всем этим дурдомом, который происходил в организме и даже в сознании, руководило именно то животное, что крылось в собственном теле. Очень хотелось слушаться всех этих инстинктов, как русалок, которые пели морякам, зазывая за собой, своей воле подчиняя – «Андрюша, ты омега, ну зачем тебе что-то решать, фу, это же гадость, вон там есть альфа, он за тебя всё сделает, расслабься, отпусти, на коленках ведь приятнее сидеть, чем о чём-то думать» – вот, к чему так сладко призывали инстинкты. Очень заманчиво. Очень приятно.       За запоздавшим завтраком Миха вдруг выдаёт:       – Княже, поговорить надо.       Андрей отрывается от тарелки с переваренным рисом, поднимает голову. Даже не верится поначалу.       – Чего это ты вдруг? – Носом ведёт по воздуху, пытается понять, что у Михи там поменялось – теперь он сидел очень серьёзный, совсем не такой, каким был все эти дни. Сознание вернуло воспоминание с утра, когда вот прям таким же Горшок в квартиру вернулся, и теперь Князь заволновался по-настоящему.       – Я подумал, – прокашлявшись, начинает он, ложку в руках мнёт – волнуется, – как-то неправильно, ё-моё, я поступил.       Сердце – в пятки, вилка – в тарелку. Андрей молча смотрит. В голове – пиздец. В глазах – «Мих, ты охуел»? Здравый смысл говорит остановиться, не разгонять, не додумывать ничего – и в особенности нехорошего, – Горшок ведь не закончил, щас объяснит, да только нос уже защипало.        Андрей не понимает, как он вдруг стал таким чувствительным.       – Я же у тебя ничего и не спросил, понимаешь, да? – Миха продолжает, шею чешет, в глаза не смотрит. То есть не такой уж он и уверенный, не такой уж он и спокойный. «Какая-то херня».        – Ты щас съебаться решил, Мих? – Вдруг очень смело спрашивает Андрей.       Слова перегоняют мысли, выбрасываются изо рта – как голая проститутка, и всё такое, сами знаете.       – Нет, – слышит Князев, и теперь буря самых разных эмоций от самых разных домыслов вмиг прекращается, схлопывается. Остаётся только знак вопроса, красным цветом выводящийся перед глазами.       Снова это – хер знает что. Снова ничего не ясно.        – А что тогда? – Даже интересно становится. И сразу отлегло – раз не планирует свалить, значит всё нормально. Омега внутри мурчит и радуется, и Князь не может не обрадоваться тоже – так уж они созданы.       Горшок мнётся. Молчит. Откровенно трусит, был бы хвост – поджал бы, собака.        – Да говори уже, ну что это такое, – возмущается Андрей.       – Как ты к этому относишься? – Вдруг выпаливает Миха.       Ступор.        Тишина.       «Что?»       – Мих, ты меня пугаешь, – Князь вскидывает бровь. Горшок, конечно, не так уж и пугает. Просто заставляет переживать.       – Княже, ответь, ёпт, – уже привычно – аллилуйя – бухтит, торопит. Значит, всё не так уж плохо. Наверное.       – А ты ответь: к чему?       – Ну, к этому всему, ё-моё, – ручищами длиннющими своими машет, головой болтает. Точно в адеквате. Тот самый стандартный Михаил Горшенёв. Только почему-то волнующийся. – К тому, что у нас было, всё такое.        Глаза, право дело, на лоб ползут. Ушам не верится.        А потом становится очень тепло где-то в груди. Князев улыбается широко-широко. «Мишка понял» – шепчет что-то в голове, и хочется смеяться. Спокойствие окутывает Андрея мягким пледом, и даже немного стыдно его чувствовать, видя, как Миху выворачивает. Тот сидит как на иголках, пыхтит, ещё чуть-чуть – и покраснеет с головы до пят.        – Чё ты ржёшь? – Вредно спрашивает он.       – Я не ржу, – конечно ржёт.       Руки сами тянутся к чужому лицу – успокоить, угомонить, приласкать. Ведь ничего не страшно, если они оба беспокоятся друг о друге, если спрашивают о таких вещах, если заботятся, пускай и не понимают с первого раза. Всё нормально. Всё хорошо. Лучше, чем могло быть. И даже лучше, чем было.       Миха сам под ладони лезет, хочет погладиться – ну очень уж волнуется.       – Мих, – почти шепчет Андрей, – мне очень приятно, что ты спросил.        – Ты же волнуешься там, ёлки, тебя что-то беспокоит, я ж знаю, – бурчит он, а к рукам всё продолжает прижиматься – ласка любому зверю приятна.       – Ну, волновало, – честно признаётся Андрей, кивает, – но ты сейчас вот спросил – и я обрадовался. Просто, понимаешь, моя… – Запинается – вслух такое говорить всё же не привык, – течка, твой гон… Я боялся, что это всё не серьёзно. Я же совсем не такой, как ты. Мы правда разные очень, да и… я же омега, – даже грустнеет.       Миха руками хватает, со стула снимает и к себе на колени сажает. Обнимает, носом в грудь утыкается, дыханием греет – резко, но так вовремя, так в тему. Так нужно.       – И что, что ты омега? – Слышит Князь откуда-то снизу. – Чё плохого-то?       И Андрей не знает, что сказать. В голове столько всего, он знает столько плохого о том, каково это – быть омегой. Это мучало его столько лет, он по-настоящему боялся, ему было неприятно и стыдно это принимать. Никогда не хотелось скулить себе в кулак, хотеть других, терпеть других, не хотелось чувствовать всё это, не хотелось зависеть от того, что ты сам не выбирал и никогда бы не выбрал. Но по-другому не получалось. Даже таблетки – спасали, но лишь на время. В итоге организм привык, и действовать они просто перестали. И как тут ответить, что же в этом плохого, если Андрей честно считал, что плохо абсолютно всё?        Как это сказать, когда тебя крепко обнимают, твоим запахом дышат и наслаждаются? Как это сказать, когда тебя на ночь зацеловывают? Как это сказать, когда тебя не отпускают, пока в исступлении не забьёшься, пока чужое имя кричать не будешь? Как это сказать, когда твоё имя спросонья шепчут? Когда спрашивают, что хочешь на завтрак? Когда новое стихотворение просят прочитать, чтоб голос послушать? Когда гением называют?        Как это сказать, когда ты понимаешь, что все твои устои – херня, потому что тебе всё это стало нравиться?        – Княже, – Мишка шепчет, голову поднимает, в глаза заглядывает, – ты боишься?..       Андрей губы поджимает, за плечи цепляется. В носу щиплет до искр перед глазами.        Миха же его читает. Как тут не расклеиться?       – Да, – едва слышно отвечает он.        Слеза как-то само собой с щеки падает, и Андрей не успевает даже понять, как Горшок смело целует его, руками лицо обнимая, на себя тянет, жмурится. Такой вдруг большой, как медведь – не такой уж и конь, – всего разом обхватывает, собою всё пространство заполняет. Слёзы одну за одной с лица вытирает, в щёки целует, в нос, в подбородок – рядом, никуда не уходит. Держит.        Даже когда становится легко и тепло, слезы не останавливаются. Андрею кажется, что ему все эти нервы возвращаются вдвойне, что он рыдает за каждую мелочь, которую в себе давил, не позволял ей себя расстраивать. А Мишка всё целует, руками гладит шею, щёки, волосы, плечи, от себя даже отстраниться не даёт. От этого всего голова кружиться начинает, и Андрей, весь красный, прячет лицо в чужой шее.        – Княже, – Миша ласковый настолько, что даже не верится, – тише, тише, – спину гладит, шею сам подставляет – мол, дыши, дыши, я здесь, успокаивайся, я с тобой.        И Андрей дышит. И Андрей – тише.       – Не бойся, – поднимая зарёванное лицо, обхватывая его руками, говорит Миша, – я же говорил: нормально всё будет, понял, да?       Улыбка снова озаряет лицо. Мишина забота успокаивает лучше любого другого средства, совсем не подавляет, не смущает. И это – самое лучшее чувство, которое Андрей когда-либо ощущал.        – Я просто никогда, – заикаясь, говорит Князь, – и ни с кем о таком не говорил, Миш, – от глаз оторваться не может, – спасибо. Всё хорошо.       – Точно? – Миха внимательный, заискивающий – всё ещё переживает.       – Да точно, точно, – уже хохочет совсем успокоившийся Андрей, сам о тёплые ладони трётся, – теперь всё точно хорошо.       – И ты не беспокоишься?        – Не беспокоюсь.       – Не бойся, понял? Не бойся ничего.        – Не буду.       – Я с тобой, понимаешь, да?       – Ты со мной, да.       – Вот это, Княже, и запомни.       Андрей запомнит. Никогда не забудет.        Метка на шее совсем уже не гундит. Обнимая Мишу, Андрей совершенно неожиданно обнаруживает, что в мыслях нет ни одного вопроса. Сидя вот так, на его коленках, прижимаясь к нему, чувствуя, как аккуратно он гладит спину, Андрея не терзает никакая мысленная жвачка. Глаза сами собой закрываются, Мишкой хочется дышать без конца. Он сопит куда-то на ухо, сам не шевелится.        И всё так по-другому.        – Ты чё? – Вдруг вздрагивает Горшок, от себя отодвигает, в глаза заглядывает – весь удивлённый, как будто только что бытие познал, как будто и правда ёбнулся. – Ты мурчишь?       Андрей вслушивается. Ему так хорошо быть окружённым заботой, лаской, ему так приятно, что Миха рядом, что Миха сам что-то спрашивает, не ведёт себя, как дебил, что ему не влом успокаивать, поддерживать. В груди с каждой секундой становилось всё теплее.        Блять, конечно, он мурчит. Ещё одна дурацкая омежья штучка.       Миха лыбится широко-широко, глаза в щёлки превращаются: и доволен, и смешлив, и радостен, и всё разом. Гладит поясницу, как коту какому-то, другую руку к уху тянет, чешет – сто пудово именно про котов и думает. Ещё и гогочет, голову назад запрокидывает – точно прикалывается.       А Андрей вдруг чувствует, как тело само собой отзывается, свои условия начинает диктовать. Велит в спине прогнуться, прильнуть поближе – ведь приятно. Чёртовы инстинкты.        Хотя и хочется им подчиниться, Князев останавливает себя – но не чужие руки.       – Мих, – зовёт он, с желаниями борясь – всё-таки сложно с ними свыкнуться, такого ведь не было раньше. А потом взгляд поднимает и забывает, что хотел сказать.        Горшок больше не гогочет. Смотрит, не моргая, смотрит прямо в душу – прямо вылупился, пялится в неё да поглубже. Зрачки огромные, и без того чёрные-чёрные глаза в бездну превращаются. Сам сидит, загипнотизированный, и Андрея гипнотизирует – даже, кажется, неосознанно. Смотрит и смотрит, руками шевелит – гладит поясницу, не давит, уже просто по инерции, и за ухом так и водит пальцами практически бездумно. Как на гитаре играет.        А Андрей себя так и чувствует – самой настоящей гитарой. Он весь – струны, сплошные струны, играть хоть до посинения можно. И каждая струна на любое движение Мишкиных пальцев реагирует, тело приятно гудит, хочется глаза закрыть и совсем отдаться, только голову обратно на плечо уложить и глаза закрыть – и всё, делайте, что хотите, главное гладьте и не останавливайтесь.        И Андрей вспоминает: «быть». Не «не быть». И если сейчас не надо даже решатся, то какого хуя он вообще тогда ещё о чём-то думает?        Миха совсем улетел. Пялится так, что сразу понятно – не здесь он уже. Руки его ласковые, не напористые, он сам весь в Андрее – слушает, дышит, глаз не сводит. Наблюдает, выжидает, но не чтобы схватить и утащить, когда внимательность подведёт Андрея, а чтобы ни в коем случае не пропустить момент, когда Княже безмолвно согласится, разрешит. Такой Миха – нонсенс, и изучать его такого хочется бесконечно. Смотреть, как ноздри раздуваются, как плечи тяжело и редко поднимаются, как кадык вверх-вниз скачет.       Всё так, как должно было быть изначально. Всё правильно. Адекватно. Не так, как они наделали. Теперь всё понятно, теперь всё точно.        Миха ногтями проводит по пояснице, почти невесомо, но этого хватает, чтоб – наконец-то – добровольно сдаться. Спина выгибается, грудь к груди прижимается, Андрей руками снова обхватывает настрадавшуюся за день шею, ближе жмётся. Тело гудит сильнее, и истома медленно расходится по нему вместе с кровью. Кончики пальцев кажутся такими горячими, словно Андрей вот-вот сможет породить ими огонь, но именно благодаря этому он сам понимает – всё в порядке, так и должно быть.        Миха быстро отвечает: одну руку в трусы запускает, опустив её со спины, второй в волосы заползает, сжимает-разжимает, губами находит нежное место под челюстью, целует. Весь из себя такой ласковый и нежный зверь, и в лапах его совсем не страшно, только приятнее с каждой секундой становится.        Низ живота сладко скручивает, когда длинные пальцы касаются уже влажной промежности. Миха не торопится, просто трогает, ведёт себя аккуратно. Каждое его движение – это забота, и Андрей уходит в неё с головой, не сдерживаясь и целуя того в шею. Целует с языком, кожу посасывает, впервые так нагло пробует на вкус. А Мишка-то правда вкусный, да и сам от такого плавиться начинает – Князь чувствует, как расслабляются его плечи, как он медленно отклоняется на спинку стула, не отпуская омегу, подтягивает его поближе, чтобы не отрываться ни на мгновение. Разница в росте вдруг начинает казаться невероятной удачей – был бы Андрей на пару сантиметров повыше, и вот так сидеть было бы совсем неудобно.       По спине мурашки бегут, дышать становится чуточку тяжелее. Миша кусается – не сдержался всё-таки, – пыхтит. Начинает бёдрами вести, вверх еле заметно толкаться, и возбуждение его отчётливо ощущается через джинсы. Трётся о такой же возбуждённый член, скрытый тканью нижнего белья, почти что просит большего, но сам себе большего не позволяет. Это странно. Уже выучив, что и как нравится Михе, что он совсем не любит сдерживаться, Андрей внезапно ловит себя на какой-то пьяной улыбке. Так здорово осознавать всё это: Горшок словно из последних сил держится, чтобы не наброситься, и всё равно примерно не бросается. Руки сами заползают под его футболку, гладят напряжённый торс, грудь, бока – Мишка горячий, буквально перегретый, сам к себе руки примагничивает.        – Княже, – выдыхает на ухо, совсем не больно за волосы белокурую голову оттягивая, – я щас лопну нахер.       Андрей шире улыбается, сглатывает, зная, что теперь ему чётко в кадык скачущий пялятся – блять, его так хотят, что хочется изводить и изводить. Но собственное возбуждение требует получить удовольствия другим путём.        Андрей руками пробирается в лохматую копну тёмных волос, сам из чужой хватки – правда, не такой уж и сильной – выбирается. Горшок как заворожённый, почти не шевелится, только руки на нежные бёдра опускает, тазовые косточки ладонями накрывая. Целовать его такого – тоже одно удовольствие. Даже когда он инициативу перенимает, поцелуй углубляя, языком вылизывая рот, почти по-собачьи, так отчаянно, словно только об этом и мечтал, даже когда пальцами в кожу впивается, на себя ещё сильнее тянет, возбуждением к возбуждению прижимаясь, даже когда стон чужой пьёт, как воду, даже когда вдруг поднимается на ноги, поднимает и под задницу подхватывает – чистое удовольствие, чистейшее, не разведённое никакими другими мыслями.        Андрей знает, что не пушинка, что весит нормально так, но, понимая, с какой лёгкостью Мишка его поднял, пока сам вставал, вдруг голову теряет. Это совершенно дико, совершенно по-хозяйски. Ноги корпус его обвивают, руки – шею с плечами. Миха никогда не создавал впечатление сильного – физически, имеется в виду – человека, не имел исключительного атлетического телосложения, но сейчас Андрею казалось, что в целом мире нет никого сильнее него.        – Тебе не тяжело? – Тихо и сбивчиво спрашивает Князь, гладя лохматую голову обеими руками.       – Мне похуй, Княже, – тяжёлым, низким голосом отвечает ему Горшок, поудобнее перехватывает, в глаза смотрит исподлобья, пока в подбородок целует.       Он тащит уже на всё согласное тело к так и не заправленной постели и делает это настолько легко, настолько быстро, что только в это и остаётся верить – Миша и правда пиздец сильный.        Когда он сверху нависает, пялясь совсем не скрытно, напрямую, мурашки по коже бегут. Все Михины взгляды для Андрея совершенно дикие, как и сам Миша, когда хочет. Это не кажется пугающим или отталкивающим, когда по-настоящему знаешь, с кем имеешь дело – Горшок ведь не привык терпеть, ему сложно, он усилия прикладывает нечеловеческие, чтобы просто не трогать, не целовать, зубами не впиваться. Он дышит шумно, руками гладит бёдра, сползает ими ниже, медленно чужие ноги шире разводит, но взгляд с глаз так и не убирает.        Андрея будто током бьёт от каждой ласки. Хочется больше, хочется ещё острее, потому что он ведь тоже не железный, ему тоже держаться трудно. Успев привыкнуть ко всей резкости, горячо любимой Горшком, Князь даже не успевает осознать, насколько ему самому это становится необходимым. Не то чтобы он кайфовал, ощущая полное отсутствие собственной воли, но, глядя в чёрные цыганские глаза, Андрей понимал одно: Миху хочется не просто видеть, Миху хочется чувствовать. Чувствовать в полном смысле этого слова. Ощущать его внутри себя, ощущать его руки на себе, ощущать его самого повсюду – ведь именно так Горшенёв и поступал, как только представлялась возможность. Он был повсюду. Его было много – и от этого хотелось больше.       – Ну что ты там? – В нетерпении шипит Князь, руками ведя вверх от чужих запястий до локтей – специально касается, гладит, чтоб его наконец-то коснулись и погладили.       – Смотрю на тебя, – бесновато отвечает Миша.       И тусклая лампочка здравого смысла с треском лопается. Андрей буквально чувствует, как собственные зрачки всю радужку заполняют. Его мажет, пока Миха вот такой совсем невыносимый и стойкий над ним.        – Так и будешь смотреть? – Голос совсем не слушается.       – Нет.       Миха наконец-то целует. Целует сам, как хочет, как привык, как нравится – как им обоим нравится. Губы терзает, нижнюю оттягивает, кусается, языком обводит каждый клык, с чужим языком бодается. Напор в голову даёт не слабее водки, глаза сами собой у Андрея закрываются, и он понимает – если бы он сейчас стоял на ногах, они бы подкосились, уронили тело на пол. Вот так Миха целуется. Так, блять, никто больше не целуется.       Его руки наконец-то повсюду. На груди, на рёбрах, на шее, на животе, на бёдрах, на заднице, даже под трусами – такие же голодные, как и хозяин, такие же бешеные, как и он. Андрей отзывчиво выгибается им навстречу.        Джинсы наконец-то вон с кровати летят. Было бы чуть больше сил, Андрей уверен, сам бы их нахер разорвал прямо на Михе, и футболку эту идиотскую заодно. Тот, словно бы мысли читает, и её следом скидывает, чтобы в следующее мгновение собой сильнее в постель вдавить. Руками чужие трусы стягивает – и теперь это кажется самым долгожданным моментом за весь этот невероятно долгий день.        – Андрей, – пыхтит прямо на ухо, – можно?       И в этом вопросе столько желания, столько первобытного, столько по-настоящему чувственного, что все слова из головы вылетают. Андрей лишь кивает, щекой о щёку колючую потираясь. Миха наконец-то рычит. Рычит так, как надо, как привык, как всегда рычал, когда своего добивался.        Твёрдый, горячий член упирается прямо во влажную промежность. Подрагивающие ноги в нетерпении закидываются за пояс, задница сминается длинными пальцами, в плечо утыкаются обкусанные губы. Андрей почти теряется. Всё это всё ещё сумбурно, но всё это так правильно, так необходимо.       Он стонет в голос, когда Миха входит – весь, целиком, на всю чёртову длину. Горшок над ним снова рычит, и оставаться в адеквате больше не получается. Перед глазами плывёт, и Мишу хочется к себе прижимать, за него хочется хвататься и держаться, потому что в следующее мгновение тот почти выходит и вновь врывается в дрожащее от удовольствие тело, врывается со шлепком, выбивая новый стон. Руки, упирающиеся в матрас сбоку от головы, напрягаются, мышцы с каждым новым толчком перекатываются, и Андрей совершенно, блять, не понимает, куда ему смотреть, если всё вокруг – это Миша, и всё вокруг с ума сводит. Он, наверное, даже раскраснелся весь, но это заботит далеко не в первую очередь.        Протягивая руку к собственному лицу, Андрей кладёт предплечье на глаза – так, наконец-то, получается слегка подуспокоиться, сконцентрироваться на невыносимо желанных и приятных ощущениях внутри. Каждый новый резкий толчок – каждый новый несдержанный стон. Тело отзывчиво вздрагивает каждый раз, когда Миша долбит чёртову простату, когда еле слышно порыкивает где-то там, сверху.        Руку Андрея быстро сдёргивают с глаз, прижимают над его лохматой головой. Миша близко, смотрит и бешено, и пьяно, дышит в закусанные покрасневшие губы.        – Смотри на меня, – рычит он.       И низ живота снова скручивает самой приятной из судорог. Изо рта выпрыгивает какое-то невнятное мычание, пальцы на руках поджимаются, выпрямляются, и под пробирающимся прямиком в голову взглядом получается только выгибаться, извиваться, таять.        Смотреть в Мишкины бездны совсем сложно. Они порабощают, они не позволяют оторваться, и это тоже совершенная дикость – смотреть так пристально, так открыто, так напрямую, пока трахаешься – пока трахаешь. В этих бесовских глазах есть ответы на все вопросы, в них – вся правда, и Андрей прямо сейчас, содрогаясь от нового толчка, готов верить только в это.        – Смотри, – снова рычит Миша, за щёки хватает – не больно, молодец, – в губы поцелуем вгрызается. И смотрит. Смотреть заставляет.       Андрей не знал, какого эффекта хотел добиться Михин зверь, но тело омеги тут же начинает мелко подрагивать. Такой контроль над каждым ощущением, над каждой реакцией податливого тела – всё в руках Горшенёва, и он так умело этим пользуется. Целоваться и в глаза смотреть – это невыносимо, это ужасно прекрасно, это вообще не по-человечески. Андрея почти колотит от всех чувств, вспыхивающих внутри. Миха бешеный, и это просто охуенно.        Потом альфа от губ отрывается, стон перехватывает, но щёки не отпускает. Наклоняет чужую голову вниз – и Андрей видит, как всё происходит там, внизу, между собственных разведённых ног. Видит свой исходящийся смазкой и подрагивающий член, видит, как Миха из него выходит практически полностью, а потом вгоняет себя обратно, на всю длину, чтобы снова на секунду покинуть неземное тепло. Андрею кажется, что он щас с ума сойдёт – это откровенное извращение, так он думает, но в ту же секунду ему начинает казаться, что даже от простого такого зрелища он может кончить. Но Миха держит, в шею тычется, дышит раскрывшимся ароматом, рычит и не останавливается.        Это почти мучение. Не было бы так хорошо, Андрей бы подумал, что его пытают, изводят специально, на терпение проверяют.        Он сам из хватки выбирается, за шею тянет, целует. Хочется в этот поцелуй все свои мысли и чувства вложить. Андрей сам кусает, сам языком рот беззубый исследует, держит лохматую голову, носом с носом сталкивается, когда голову чуть наклоняет. Миха в рот ему рычит – нравится ему. По телу руками ползёт, царапается, сжимает влажную кожу – точно-точно нравится.        Ноги чужие ещё шире разводит сильными руками, от губ ненасытных отчмокивается, снова поднимается. Сперва Андрею даже больно становится, но через секунду боль меркнет, становится не до неё, потому что Миха и угол меняет, и темп, и теперь остаётся только тлеть в его руках. Вот так Князь и не может ничего сделать, ничего предпринять при таком раскладе, и ощущения волной накрывают, захлёбываться заставляют.       Откуда-то сверху Андрей слышит хриплое, абсолютно точно улыбчивое:       – Чё, нравится, Княже?       И понимает, что, наверное, его лицо само за себя говорит. Глаза открывает, смотрит на улыбающееся лицо, на руки, колени держащие. «Хорош, падла».        Андрей предпочитает не отвечать, только голову запрокидывает, глаза закрывая. Пускай Миха болтает, что хочет, у Князева на это сил нет никаких – точно не тогда, когда в него ритмично вбиваются и крепко держат. Омежья сущность почти что поёт где-то внутри, радуется сильным рукам, и сопротивляться просто нет возможности. Так что да. Княже очень нравится. Княже всё пиздец, как нравится.        Когда Миша дотрагивается до члена, перед глазами, под самыми веками звёзды появляются. Рот жадно воздух глотает, Андрей пальцами сминает бедную простынь. Сил совсем нет, ни одной силушки больше нет.       Миха сжимает член у основания, и Андрей всем телом вздрагивает. Он кончает так, что уши закладывает, тело вмиг напрягается каждой мышцей, и это самое приятное чувство из всех. Да.        Дрожа в оргазме, Андрей снова чувствует вес навалившегося тела. Горшок рычит под ухом, зубы в шею впивает, прижимается весь, и его тоже потряхивает, когда Князев чувствует набухающий внутри узел. Это всегда по-своему больно, но больно ровно на секунду, пока внутрь тела не изливаются – вот тогда разум совсем теряется, исчезает, и хочется только имя чужое стонать и кричать, вот до того это всё хорошо и нужно.       – Тише, – наверное, Андрей всё-таки очень громкий, раз Мишка начинает быстро-быстро его зацеловывать и шептать это, но Князю дела нет до этого никакого.       Всё, что он чувствует – это спокойствие. Полное расслабление. Ни одного поганого чувства. Наконец-то, блять.       Вечером, утыкаясь носом в Михино плечо, валяясь с ним на кровати, Андрей вдруг слышит вопрос:       – Всё нормально, Андрюх?       Он даже не понимает сначала, о чём его спрашивают. А потом смеётся, глаз не открывая, рукой поперёк корпуса обнимая.       – Боже, блять, всё хорошо, Мих, – щекой о кожу трётся, доказывая, показывая, что всё даже более чем, – ты сегодня меня поражаешь.        Тот рукой к себе крепче прижимает, плечо поглаживает.       – А с таблетками чё делать будем?       И это «чё делать будем» снова разливает беспечное тепло по всей душе. Хочется вот такого вот Мишку заобнимать, зацеловать – он ведь точно ответственность ощущает, потребность заботиться проявляет, и это совершенно обезоруживает.        Но Андрей понимает – не до нежностей сейчас.       – Я слезать буду, – говорит он, – с побочками полегче должно быть, наверное, – вздыхает. А потом лукаво улыбается, глаза открывает и на Миху глядит, – ты только далеко не отходи от меня. Мало ли, что случится.       Миха не улыбается, словно замирает. Опять смеяться хочется: тот намёк понял, снова в зверя норовит превратиться. Андрей и не против, но спать хочется сильнее.       – Потом, бес, – бурчит он. – Я спать хочу.       Андрей слышит согласное мычание, чувствует, как Миха на бок переворачивается. Теперь они лежат лицом к лицу, друг друга обнимают. Практически невинно, если бы не взгляды, бегающие от глаз к губам.       – Всё хорошо, Княже, – тихо говорит Горшок. Успокаивает даже тогда, когда не надо. Вот такому ему точно верится.       Андрей улыбается.       Давно надо было «быть», а он очень долго «не был». Во дурак.