«быть», а не «не быть»

      Миха, как оказалось, многого о себе не знал, пока Князя в тот день не увидел. По-настоящему не увидел. Картина до сих пор перед глазами стоит, запах тут же в нос ударяет, как будто кулаком вполне реальным и увесистым, только вовнутрь, сразу в слизистую.        Одной из таких вот вещей, о которых Горшок даже не догадывался, стало, например, постоянное желание кусаться, в руках сжимать. Он не хотел даже узнавать, откуда такое в нём взялось, почему, что за желанием этим стоит, всё сваливал на альфа-сущность – если моё, так надо непременно показать, доказать, а кому – это уже вопрос другой. Такой яркой, острой нужды обладать он не чувствовал никогда. Когда ставил метку, прокусывая нежную кожу на чужом загривке, точно помнит, в мыслях только одно слово крутилось: моё. А ведь никто и не покушался, никто не забирал, только вот жадничать всё равно хотелось безумно. В руки взять и не отпускать, всегда с собой носить, как крестик и иконку носят прихожане, ни на шаг не отходить и ни на миллиметр не выпускать, всегда видеть, трогать, чувствовать, слышать, чуять.        Съесть хотелось целиком, по-настоящему съесть, и иногда, глядя на Андреевы плечи или спину, Миха слышал внутри себя только одно навязчивое: «съем». Как зверь. А ведь так и хотелось – подобраться, подкрасться со спины, пока не чухнул, хорошенько цапнуть, вкус почувствовать, схватить и под себя подмять, чтоб стон услышать, чтоб дыхание срывающееся ощутить, чтоб не вырвался.        Останавливаясь взглядом на Андрее, Горшок даже не замечал, что его за этим делом засекали. В своих первобытных мыслях зависал, рот беззубый приоткрыв, еле дышал – настолько в свой собственный хищный мир уходил. Андрей в такие моменты улыбался, в ответ смотрел, безмолвно вопрошая: «ну, чего уставился?». От такого все желания только усиливались, острили, будоража кровь, и сдерживаться не получалось.        Князь вообще очень послушным оказался. Бухтел, конечно, порой, что-то там шипел, дураком называл, злился, но стоило только дать понять, что Миха сам уже не здесь и не в себе, как тот сразу плыл, в руках чужих обмякал, сам жался ближе. Крышу только так сносило. Он отзывался на каждое движение, словно знал все повадки уже давным-давно, заранее, выгибался навстречу, сам голову терял. Каждый раз Горшку казалось, что они улетают с этой поганой планеты, попадают в другой мир, и никто и никогда не сможет до них добраться.        Было очень приятно наблюдать, как Андрей, весь уже практически бессознательный, голову назад запрокидывал, не в силах её держать, как маленький, чувствовать его руки, трогающие плечи, хватающиеся за них, чтоб связь с реальностью не терять и не падать. Это заставляло брать, брать, брать, кусаться, кусаться, но кусаться не больно – чужое шипение обдавало ледяной водой, и приходилось быстро зацеловывать особенно болезненные укусы, нежно гладить красные полосы на бёдрах, рёбрах, чтоб показать – «я всё ещё здесь, я контролирую, я знаю, что больно, я исправлю». Князев тут же успокаивался, шипение превращалось в измученное удовольствием мычание, и всё продолжалось. Чертовски охуенно продолжалось.        Они вообще не выходили из квартиры дня два, Князева течка продолжалась, и мощь её не слабела вообще ни на йоту. Вся квартира – даже ванная комната – пропахла их теперь уже общим, одним на двоих запахом, не говоря уже о бедном постельном белье. В моменты, когда Андрей приходил в сознание, он норовил быстро всё сменить, но Миха отговаривал – знал, что это, в общем-то, ничем не поможет, потому что в следующий раз всё снова будет угваздано.        Михе казалось, что он готов был провести так всю жизнь. Он в это буквально верил.       Он просыпается от громких звуков частых ударов по входной двери. Княже спит крепчайшим сном, закинув на чужое бедро ногу, сопит куда-то в плечо, уткнувшись мордой в тёплую кожу. Вставать не хочется, хочется кое-чего другого, но стучать продолжают, и Миша чувствует, как начинает закипать. Желание надавать по шапке незваному гостю зашкаливает, и только это заставляет оторвать себя от нагретого места и сладко-сонного Князева. Приходится даже нацепить трусы – те с самого появления Горшенёва в квартире так и лежали, ни разу больше не надетые, на прикроватной тумбочке. Всё же пиздюлей давать следует хоть при каком-нибудь параде – хотя бы в трусах. Андрей так и не просыпается, только мычит что-то совершенно не внятное и отворачивается к стенке. Снова стучат.       – Да ёпт, – фырчит под нос Миша, быстрее подходя к двери. Глазок сломан – посмотреть не получится, так что приходится открывать. – Ну чё такое? Заебали, – сходу выдаёт он, а потом замирает.       На пороге стоит Балу. Рука занесена наверх, чтоб снова постучать, но теперь это не требуется, да и сам гость замирает. Пару секунд они тупо пялятся друг на друга, а потом буквально налетают с взаимными вопросами:       – Горшок, блять! – Вперебой говорит Балунов. – Так и знал, что тут какая-то хуйня! Чё за дела? Андрюха где?       – Блять, нашёл время! – Почти рычит Миха. – Ты нахуя вообще пришёл, ё-моё? Нормально тут всё, понял?        – Ты что тут с Князем делал, слышь? – Наконец-то выигрывает словесную перепалку Балу, вырывая несколько пустых, незаполненных словами секунд для своего вопроса.       Хочется и правда подзатыльник прописать, но Миха держится стоически.        – А так сразу не понятно? – Многозначительно хлопнув по скрывающемся под трусами бедру, продолжает козлить Горшенёв. – Вот прямо щас мы спали, и, если бы не ты, спали бы спокойно дальше, понимаешь, да?        Балу замолкает, в удивлении поднимает брови, как будто и правда только сейчас смекнул, что к чему. Стучался-то в Князеву квартиру, а открыл ему Горшок, да ещё и голый – ну, почти что голый. И плечи у него как-то расцарапаны, и сам лохматый, и вообще пахнет даже не самим собой, а как-то по-другому…       Миша буквально видит, как осознание посещает чужую голову. Балу вдруг прикрывает рот рукой, моргать забывает, и наконец тихонько выдаёт:       – Чё, реально?..       И это удивление кажется Горшенёву самой ржачной вещью на свете. Даже гавкаться желание пропадает. Довольная улыбка заползает на заспанную морду, и её уже не такой уж злой обладатель по-хозяйски опирается рукой о дверной косяк.       – Феноменально, ё-моё, – смешком отвечает он. – Ну, чё надо-то?        – Да я думал зайти, проведать, – Балу даже смущённо нос почёсывает, – живой он ваще, нет. Ну, я думаю, сейчас-то живее всех живых, – и уже собирается развернуться, попрощаться, когда Горшок хлопает по плечу и говорит, как будто спохватился:       – Погоди, погоди, – и уходит вглубь квартиры, чтоб откуда-то оттуда выпалить: – Пошли покурим, ща я оденусь.       Княже спит – хер разбудишь. Миша быстро напяливает джинсы, находит футболку, хватает какие-то задрипанные тапки и выходит, тихо закрывая дверь. Шурик послушно ждёт, а потом спускается следом по лестнице, пока Миха говорит:       – Мне, на самом деле, поговорить с тобой кое о чём надо, – ещё быстрее, чем обычно, тараторит он. – Даже хорошо, что припёрся, хотя, сука, разбудил.       Балу неопределённо хмыкает, отвечает:       – Да, Мих. Надо бы.       Улица встречает приветливым тёплым ветерком, пылью, запахом земли и свежести. Горшок плюхается на лавку у подъезда, зевает, хватает предложенную сигаретку, спички и закуривает. Разговор начинается.       – Мне там Княже рассказал, чё к чему, – вспоминает вечер после «Там-Тама», жмурится от ярких солнечных лучей – ну прямо в глаз, скотство, – типа ты его прикрыл. Было такое? – Одним глазом глядит на Шуру.       – Было, ясное дело, – кивает Балу, присвистывает, припоминая масштаб пиздеца, из которого помогал Андрейке выкручиваться, – ещё что-то запомнить умудрился, во даёт.        – И чё? Ты ж не тронул, да? – Вот так тупо, напрямую, практически беззлобно, но всё-таки очень серьёзно спрашивает Миха.       Балу пару секунд стоит и не двигается, поглощённый возмущением, а после пинает охеревшего друга в коленку.       – Мих, ты ёбнулся? – Очень злится. Наверное, обиделся. – Не трогал я его! А вот ты, походу, не смог не соблазниться, а? – Даже подтрунивать начинает – точно злится.       – А ты стрелки не переводи, понял, да? Мне можно, – Сигарета быстро теряет половину – всё-таки Миха и вправду с полуоборота заводится. – Короче, – успокаивается тоже быстро, особенно, если надо что-то важное порешать, – красава, что не тронул. Спасибо, – вредничает, но руку всё же протягивает – мол, уважает, даже если не очень счастлив.       Было действительно досадно, что именно в тот момент рядом с Андреем оказался не он, не Миха, а Балу. Да и не в Сашке тут дело было, а в самом факте: Князеву помог не Миха. Даже понимая, что в тот день он и не смог бы ничем помочь, альфа-сущность не даёт покоя, еле заметно, но всё же ощутимо, по-гадски мучает изнутри: «не помог, ты кидок, не успел, ничего не сделал».        Балу смело руку пожимает, сам успокаивается. Мишка смутно ощущает тепло, разливающееся в груди от рукопожатия – друзья же.       – Я вообще ему таблов принёс, если честно, – и протягивает вынутую из кармана упаковку. – Я когда его в квартиру заводил, увидел, какие он пил, там пачка на столе валялась. Думал, поможет, если что.        Тут Миха обнаруживает ещё одну вещь, о существовании которой у себя даже не догадывался. Его жутко бесят все эти таблетки. Натурально раздражает само их наличие, сам шанс того, что Князь может снова к ним прикоснуться – он ведь всё это время, получается, их жрал, а это полный пиздец, даже хуже того, что Горшку удавалось поюзать в толчках «Там-Тама». По крайней мере, именно такое впечатление эти подавители и оставляли.        – Не надо ему этой параши, – сходу отказывается он, но пачку забирает, кладёт в карман, заранее зная, что помнёт – всё равно помять не жалко.       – Мих, да мало ли, может надо, – в противовес говорит Саня и садится рядом. – Ты прикинь, Андро никогда за полтора года ни разу свой запах нам не дал почуять. Представь вообще, что там в организме происходит. Это ж зависимость – уже не до угара.        – А кто угарает-то, ёлки? – Уже не злится, но вредничает Горшенёв. – Я сам об этой херне позабочусь, понял, да?       Балунов закатывается в голос:       – Ты? Позаботишься? – Показушничает, по ноге себя хлопает, как будто услышал самый лучший в мире анекдот. Михе даже неприятно становится – намерения-то у него правда серьёзные, он-то не шутит ни капли. – Да ты хоть знаешь, как с этих таблеток слезают? Какие там побочки, а? – Подуспокоившись, издевательски спрашивает Саня.       – Значит прочитаю и всё узнаю, – ворчит Мишка, докуривая настрадавшуюся, обжёванную в районе фильтра сигарету.        Балу снова неопределённо – впрочем, как обычно, это получается у него буквально мастерски, профессионально – фыркает, на спинку лавочки откидывается. Парни в такт морду солнышку подставляют. Разговор не то чтобы закончен, но пришло время немножко помолчать. Просто посидеть, подумать. Так они и сидят.       Миха быстро перебивается с мысли на мысль. Хочется выкинуть нахер эту пачку таблеток, но при Сане не хочется: во-первых, он ведь и прав может оказаться, хотя признавать этот факт не хочется чисто из вредности, и, во-вторых, дружище старался, заботился. На подкорке гадко шепчет внутренний зверь: «а зачем позаботился, что это ему надо от Андрея, это ж неспроста, да-да, Мишутка». Но Горшок пересиливает все эти мысли, даже хмурится, головой мотает еле заметно. Сухой остаток всё равно не меняется: Балу помог – и даже дважды. Вот и всё. Только это и надо учитывать.       Ласковые тёплые лучи, словно одобряя, пригревают сильнее, гладят заспанное лицо. Становится спокойнее.        – Я уточнить хочу, – подаёт голос Балу, – ты же тут кантуешься с того дня, как с точки сбежал?       – Ага, – не понимая, к чему ведёт Шурик, кивает Горшенёв.       Снова молчание. На этот раз не такое долгое, но не менее значимое. Балунов снова говорит:       – А у тебя же гон, я правильно понимаю?       – Ну, да, – хмурясь от непонимания цели вопросов, продолжает подтверждать Миша. – А у Князя течка, и что теперь?       – А вы поговорили вообще? – Снова какое-то мутное уточнение, которое начинает подбешивать.       – Да о чём, ё-моё?        – Блять, Горшок, – как-то изнывающе шипит на него Балу, вдруг с силой пихает в плечо, как будто тот натворил какой-то хероты, и даже больновато становится, хотя и не настолько, чтоб двинуть в ответ, – ты серьёзно? У тебя у самого запах поменялся, от тебя Князем даже на улице несёт, ты ему метку поставил, гад, я знаю, – не даёт и слова сказать, даже пальцем тычет, чтоб Миха открытый для ответа рот закрыл. – А ты вообще у него спросил? Ну хоть что-нибудь?       Миха подскакивает со скамейки, почти рычит. Всё ведь нормально, всё просто охуенно, потому что эти два дня с Князем проходили просто идеально, им никто не нужен был, им ничего не нужно было – только они сами были нужны друг другу. А теперь приходит Балу, и Миша, несмотря на чистейшую, откровенную ревность, благодарит его – через «не хочу», через «не буду», всё равно благодарит, и вдруг Саня выдаёт такое.        Хочется прямо послать, но возмущение диктует продолжать говорить, чтоб доказать, что всё и правда заебись, и нос совать в их дела не надо.       – Да что спрашивать, ё-моё? – Бесится Миха, начинает из стороны в сторону ходить перед этой лавочкой сраной. – Всё у нас нормально! Тебя там даже не было, Саня, так что ты тут не устраивай херню, понял, да?        Балу вскакивает, снова в плечо пихает, и теперь ни о каком спокойствии и речи быть не может.       – Ты думаешь, я тебя носом тыкать пришёл? – Он тоже злой, это сразу видно. – Я тебе всё это говорю, чтоб ты по-человечески всё сделал, чтоб у вас всё нормально было, а сейчас нихера не нормально, Миха, – хватает за воротник, к себе тянет – очень злой. – У тебя щас гон закончится, это похуй, а Андрея ты уже к себе привязал, ты это понимаешь хоть, придурок, блять?       Слова заставляют остановиться. Осознание кувалдой заряжает прямо в лоб – рот закрывается.        Балу, падла, прав.       – Вы же не только трахались, как кролики, – отпуская чужую футболку, выдыхает Балу, обратно садится – успокоился. – Тебе Князь говорил что-нибудь?       Горшенёв остаётся стоять. Смотрит в пустоту, в место, где секунду назад голова Шуры была.        – Да, мы поговорили, – отвечает тихо – тише, чем обычно. – Я ему сказал, что у нас всё нормально будет. Ну, у нас с ним, – чешет затылок, отмирая, и теперь к Балу обращается взглядом накосячившего сынка.       – Я не спрашиваю, что ты ему там наговорил, Мих. Князь тебе что сказал?       Снова кувалдой по голове.        – Что ему надо там понимать, чё дальше будет…       – Ебать, какой ты осёл, – Балу вздыхает, голову роняет на руки, виски трёт – Миша буквально в ту же секунду и ощущает себя самым настоящим, тупым ослом.        Опять оно – молчание. Опять всё то же самое – полный кавардак разруливает Балу.       Миха медленно садится рядом. Позу друга повторяет, в волосы целую пятерню запускает, в ноги смотрит. Да, с Князем охуенно. Мише с Андреем охуенно. А Андрею с Мишей?        Просто пиздец.        Снова хочется себе самому под жопу надавать. Даже если всё, что было, это нормально, даже хорошо – это ведь было так сумбурно, так впопыхах, как будто жизнь вот-вот могла закончиться. А теперь кажется, что она закончится, если всё будет так, как было. Даже если было просто потрясающе. Даже если останавливаться не хотелось.       – Короче, Мих, – подаёт голос Балу. – Это твоя ответственность, пойми, пожалуйста.        – Да я понял уже, – скрипящим голосом отвечает Горшенёв.       – Нет, ты не понял. Я вижу – ты щас пересрался, – хлопает по плечу, – просто тут всё сложно. Мы все в группе, нам выступать и репать надо. Вы теперь вместе, ты не свалишь, и Князь не свалит, потому что тогда пизда всему. Ты за него в ответе, – снова хлопает. – Поговори с ним. Даже не так. Выслушай его. Себе рот заткни тряпкой какой-нибудь, не знаю, чтоб пять копеек не вставлять. Понял?       Миха, словно под гипнозом правильных слов, сразу же кивает.        Балу всегда нянькался с ним, когда нужно было. С самого детства. Не то чтобы маму всей их группе заменял, нет – этот оторваться тоже мог нехило, да и накосячить мог, всякое случалось. Но когда дело касалось важных вопросов, Саня был тут как тут. Горшок знал: он бы так не смог. Да, он привлекал внимание к группе, да, он перетягивал одеяло на себя, да, он всегда воспринимался – и сам себя воспринимал – исключительно лидером. Но порой он просто не понимал некоторых вещей.       Вот и с Князем ничего, как оказалось, не понял.        Жить чувствами, эмоциями – это классно, Михе нравилось, да им всем нравилось. Но теперь, после разговора с Балу, Горшок чётко осознавал – даже если всё закрутилось из-за эмоций – правильнее сказать, что из-за гормонов, феромонов и прочей херне, – то продолжаться должно на чём-то более прочном, чем простые ощущения.        Заходя обратно в квартиру, Миха видит проснувшегося, но всё ещё сонного, невсебешного Андрея. Только-только глаза раскрыл, это сразу видно, а уже стоит посреди коридора и пыхтит.       – Ты куда свалил? – Хриплым после сна голосом спрашивает он.       Князь выглядит абсолютно изнеженно. Помятый, жмурится, подходит ближе – пока ничего не соображает, хочет только снова тепло почувствовать. Картина эта милая, не хочется даже моргать, чтобы она так и застыла перед глазами. Горшок только обнимает, едва завидев, как Андрей к нему руки тянет, к себе прижимает, в шею носом тычется.        Это правда успокаивает. Даже после такого тяжёлого, важного разговора, после всех тех мыслей, которые лавиной накрывали, себе подчиняться заставляли. Вот так стоять, Андреем дышать – самое лучшее лекарство от всего; вот на этой мысли себя и ловит альфа.       Михе действительно хочется провести вот так всю жизнь. Он растягивает в улыбке губы, обнимает крепче. Дышит. Очень хорошо.       – Покурить ходил, чтоб тут не навонять, – шепчет прямо в шею.       – Как галантно, надо же, да какой из тебя панк вообще, – смешливо фыркает Андрей, в чужих руках потягиваясь, как кот.       Да. Всё хорошо. И нет совершенно ничего страшного. Просто надо поговорить. Просто надо послушать. А пока Княже просыпается, можно и поцеловать пару раз – не убудет.