Уроки прикосновений

В день, когда Инеж уплыла из Кеттердама, Каз не пошел в гавань. Зачем? Он не умел прощаться, а все, что нужно было сказать, они уже сказали друг другу раньше. Вместо этого, он закрылся в своем старом кабинете на чердаке Клепки и принялся за работу. Что Каз умел делать лучше всего, так это идти к своей цели. Любую, даже самую сложную задачу можно решить, если разбить ее на части и решать их планомерно. Кирпичик за кирпичиком. Он разложил на столе свои трофеи: нож, украденный у Инеж (тот, что сам ей когда-то подарил, который она звала Санкт-Петр), шелковый платок Джеспера, карманные часы Уайлена, кисти Марьи Хендрикс, свое собственное гусиное перо, стопку фишек из клуба, кошелек какого-то незнакомого фили и свежую булочку с корицей. Затем добавил несколько отмычек из рукава своего пиджака и снял перчатки. Все это не имело большого смысла. Как правило, у него не было проблем с предметами, если только они не были слишком мягкими или мокрыми. Но построить что-то по-настоящему прочное можно только на хорошем фундаменте. А Каз твердо решил, что он намерен это сделать. Он начал с предметов попроще. Отмычки были его верными помощниками еще в те времена, когда дешевые перчатки, и правда, пачкали ему ладони. Голыми руками они ощущались иначе: холодные, гладкие. Но это было приятное ощущение. Как встретить друзей после долгих лет разлуки. Каз даже улыбнулся, вспомнив, что последний раз держал их голыми руками, когда взламывал замки на камерах в Ледовом дворе. Но тогда у него не было времени как следует прислушаться к ощущениям. От отмычек он перешел к ножу и погладил одним пальцем бок его лезвия, твердый и такой же холодный, как и отмычки. Взгляд сам собой устремился к окну. Каз стиснул зубы и отложил нож в сторону. Не сегодня. Часы тоже оказались легкой задачей. Металлический корпус не вызывал никаких неприятных воспоминаний. Каз представил, как Уайлен мнет их в руках и оставляет пальцами разводы на блестящей крышке, но это не вызвало даже учащенного дыхания, не то что приступа паники. Перо и кисти захватили его как ребенка. Твердые ворсинки рассыпались от его пальцев. Казалось, что прошла вечность с тех пор, как он последний раз прикасался к чему-то похожему. На платке Джеспера его психика дала сбой. Каз не мог сказать точно, в чем было дело: в самой текстуре или в том, что он позволил себе представить, как стрелок вытирает им пот. К горлу подступил ком, в глазах помутилось. Но Каз сдержал себя. Ткань. Всего лишь ткань. Он перешел к булочке, и тут все пошло кувырком. Мягкая, свежая, еще теплая, она неприятно прогнулась под его пальцами, как безжизненное тело брата. И сколько он не пытался зацепиться за шершавую текстуру ее корочки, волна уносила его все дальше от берега в открытое море. Каз представил Инеж, которая, возможно, сейчас смотрит на Кеттердам, еще не исчезнувший с ее горизонта. Он стиснул зубы и продолжал держать этот поганый кусок хлеба. Он перекует себя в мужчину, который был бы ее достоин. Или умрет пытаясь. «Ты не умрешь, братец, - усмехнулся голос Джорди в его голове. – Не льсти себе. Ты просто потеряешь сознание, и тебя найдут в луже собственной мочи и блевоты». И Каз выронил булочку на пол и бросился к умывальнику. Он драил руки жесткой мочалкой, пока они не покраснели, а затем выронил ее в таз и уставился на себя в зеркало. Единственная причина, почему он все еще жив, в том, что он умеет бороться. И он продолжит это делать, чего бы ему это ни стоило. Кирпичик за кирпичиком. На следующий день он перебирал в руках фишки и крюге из кошелька фили, стараясь не думать, сколько человек касалось их до него. Булочку, теперь уже почерствевшую, он все еще предпочитал игнорировать. Но перед сном он положил перчатки на ящик рядом с кроватью и сжал голыми руками край подушки. Она смялась под его пальцами, но больше ничего не случилось. У него достаточно времени. Если на победу над Пеккой у него ушло около восьми лет, то победа над самим собой должна занять гораздо меньше. Просто нужно хорошенько изучить этого ублюдка и понять, где у него слабые места. Каз продолжал носить перчатки на людях, защищаясь от случайных прикосновений, но снимал их сразу, как оказывался один. По вечерам он пропускал сквозь пальцы шелковый платок, перекладывал из одной ладони в другую монеты, ощупывал крышку своего стола, тасовал карты. Все это были привычные его рукам действия, но без перчаток это ощущалось иначе: ярче, острее. Как привычное блюдо поданное с новыми специями. Каз задумался, сможет ли он так же хорошо работать в перчатках, когда все закончится? Или прорезей на кончиках пальцев ему тогда станет недостаточно? Слишком мягких предметов Каз старался избегать, касаясь их только тогда, когда был полностью уверен, что все пройдет гладко. Пока ему было важнее выработать привычку, взять количеством, а не качеством. И он все еще не мог до конца понять, как это работало, и почему глупая булка стала таким спусковым крючком. Подушка или даже мокрая мочалка не были проблемой. Как-то утром Аника, которая явно взяла на себя роль няньки, принесла ему на чердак чашку крепкого кофе и круассан с корицей. Каз поблагодарил ее свирепым взглядом. Когда она вышла, он снял перчатки, обхватил пальцами гладкое ушко чашки и с удовольствием выпил ее до дна. Круассан остался лежать нетронутым, как безмолвное обвинение в слабости. А Каз ненавидел слабость. Он достал из ящика стола нож Инеж и одним движением разрубил круассан пополам, а потом выбросил в окно на радость галдящим воронам. Он вспомнил, в чем было дело. Проклятый запах корицы! Запах, который большинству людей напоминает об уюте. Не удивительно, что именно так пахло в доме Герцуна. Вечером Каз вернулся в Клепку с буханкой темного хлеба с тимьяном. Этот запах напоминал Инеж.