все вселенные

— слушай, — говорит вульфвуд на каком-то ночном привале, — какая у тебя мечта? вэш отрывается от бдения над костерком и растерянно моргает. — ну всмысле, — машет рукой, — ты ж все знаешь. мир и любовь, все дела, — николас ворчит "хорош дуриться", и вэш чуть более серьезно продолжает. — я мечтаю, чтобы человечество жило без войн и убийств, в идеале конечно, ну хотя бы свести до минимума, и най, — и сколько бы вэш не произносил это имя, голос каждый раз срывается, — я хочу его остановить. и все это ты слышал от меня достаточное количество раз, — выгибает бровь. — нееет, — почему-то довольным тоном тянет вульфвуд, как будто выиграл джекпот, — это все мечты мировые. это то, чему ты был научен, то, что к тебе пришло за годы твоей жизни, то, что тебе передалось вместе со шрамами и психологическими травмами, и все это слишком общее и необъятное. а я спрашиваю, — тут он смотрит на вэша, но как будто сквозь него, но как будто в его самые зрачки и дыхание вэша автоматически замирает на миллисекунду, — какая у тебя мечта? и с каким-то глупым ужасом приходит осознание что ему нечего ответить. они застревают в каком-то полугородке-полудеревне на несколько дней, которые превращаются в неделю, которая превращается в месяц. выходит это все из длительной лекции нашедшей их мерил про важность смены обстановки и отдыха для психического здоровья, стабильного желания вэша помочь всем страждущим и вроде как отсутствия за последний период наемников из ган-хо-ганс — кончились что-ли? с вэша в первый же день вероломно стаскивают плащ, потому что вульфвуд заявил ему что семьдесят процентов узнавания происходит только из-за этой, как он сказал, "тряпки для быка" и, — то над чем тот потом от души хохочет, — его действительно не узнают. селятся они на окраине, в домике какой-то старой супружеской пары без детей сразу после того, как за пару часов чинят им сарай — их умоляют остаться чуть ли не на коленях, обещая за работу по дому и на участке все земные блага и ещё сверху. потом дни летят, сливаясь чередой перепалок, смеха, физических нагрузок под палящим солнцем, дурацкой шляпы вульфвуда, стащенной у семейства с пассажем о смертельности солнечного удара, и его просторной, никогда не застегивающейся рубашки, вечеров в баре и невозможно притягательной повседневности. они доделывают качели на детской площадке, которой несколько дней назад загорелся вэш, и закатное солнце окатывает вульфвуда, присевшего на скамью, красноватым ореолом мягкого спокойствия, и у вэша что-то коротит в голове, и он думает "я не хочу чтобы это прекращалось", и он думает "я хотел бы убирать квартиру и платить налоги с тобой", и он ложится головой на колени вульфвуда, закрывая глаза, и — помнишь, — бормочет, — ты спросил какая у меня мечта? вульфвуд хмыкает: — я все с тобой помню, — и невесомо оглаживает загрубевшими кончиками пальцев его лицо, и вэшу хочется заскулить. — ну так? — я хочу, — говорит вэш, открывая глаза, и вульфвуд снова смотрит на него, но как будто сквозь него, но как будто в его самые зрачки и дыхание вэша автоматически замирает на миллисекунду, — посадить дерево.