нет ничего легче обещания

leadwave — unfortunately

— поэтому и хочу его взять. Он тогда разбил мне лицо, а я разобью его игрушку. Сережу трясет. Он не может справиться с тем, что происходит в его голове. Предательство. Чужие касания. Чужие мысли. И ни одной его. — только тронь. — тебе то какое дело до него? — злится все больше. Алкоголь крутит сознание как хочет и без того противная натура становится отвратительной. Даже мальчик кажется менее интересным. — уважаю друзей в отличии от тебя, — слабый удар под дых. Хриплый вздох и пьяное тело чуть не валится на пыльный пол. Невнятное оскорбление. Грубо за подбородок цепляют, — не зря курсед тебе ебало разукрасил, животное. Сережа хотел встать. Скрыться, пока все наблюдали совсем за другим. Только ноги не держат. Тошнит от растущего страха внутри. Хватается за стену за собой, ищет опору через пелену в глазах. Все как в худших фильмах, не верит в происходящее. Из мути вырывает легкое касание до плеча, резко ведет им назад, не хочет это чувствовать, но тихий голос успокаивает, — я отвезу тебя к нему. Вывести его из квартиры было сложно, когда тебя не слушают, боятся. От этого в гниющей душе появляется колкое сожаление. За то, что впустил и за то, что не сделал сразу, что пытается сейчас. На улице последние лучи окрашивают стены зданий неприятного по своей атмосфере района. Сережу все вокруг пугает только больше. Крики людей, звон бутылок и чужая рука на предплечье, которая слабо придерживает, чтобы вдруг он не свалился на своих негнущихся ногах. Быстро набирает сообщение, предупреждая, чтобы ждали гостей, но оно так и останется непрочитанным до самого утра. — лучше? — уже в машине смотрит на Сережу, который более спокойно дышит, но рук от своих плеч не отнимает. Пытается заменить своими те, что не ощущал уже с десяток дней. Такой слабый, неосознанно хочется сравнить его с нежным цветком. В голове складывается пазл, почему Кир стал более ясным и тихим. Общаясь с таким человеком невольно становишься мягче. На первом месте стоят уже не ребяческие проделки и взрослые игры с оружием. На первом месте у Кира теперь он — мальчик словно со страниц сказок, тот кто поразил своей невинной искренностью каждого. У него наконец появился человек, который покажет ему другой мир, без гнили и жестокости людей. И джузо соврет, если скажет, что он не рад за своего друга. В квартире пусто и Сережу это разбивает еще больше. Он не может сдержать всхлип даже при чужом, для него, человеке. Джузо неловко стоит в стороне, не знает, что сделать в такой ситуации и только тихо кидает просьбу, которой путает все в голове мальчика окончательно, перед тем, как оставить его наедине с собой. — пожалуйста дождись, когда он вернется. Ты ему сейчас тоже нужен, но он никогда не скажет об этом, поэтому поступает как еблан. Киру нужна поддержка? Почему он даже не попробовал объяснить Сереже? Где он сейчас и когда вернется? Слишком много вопросов. Сережа с тяжестью оседает на кровать. В комнате ощущается слабая дымка табака. А ведь при нем он никогда не позволял себе курить в помещении и не разрешал целовать себя из-за горечи на губах. И снова хочется до противного детского хныка позвать его, вдруг он в другой комнате, а Сережа просто долго спал. Щекой ощущает мягкость подушки, зарывается носом в кончик одеяла, ноги к груди поджимает. Так теплее. Это все заставляет векам, натертым до алых пятен, закрыться. Ему снится сон, такое сладкое воспоминание их первому совместному утру в этой квартире. В ворохах мягкого одеяла, словно в коконе, виднелась марганцевая макушка. На щеках легкий румянец от сна, пухлые губы приоткрыты. Сережа невольно во сне, как котенок причмокивает ими и проходится языком, чтобы избавиться от сухости. Кир не может оторвать от него взгляд. Он правда, как маленький котенок, спит сладким сном, запутавшись в большом покрывале. Иногда ворочается, не чувствуя рядом теплый бок своего хозяина, тем самым растрепывая волосы окончательно. От этого так веет уютом. От солнечных лучей в прядях. От мальчика, что прячется от всего, что так норовит его разбудить. Заспанный и такой нежный. Но как бы он не защищал свой сон, Кир все же будит его, случайно с громким, неаккуратным стуком, положив телефон на стол. Котенок в постели крутится, щеку тыльной стороной ладони растирает и зевает от утренней усталости. Мутным взглядом с немного нахмуренными бровями пытается разглядеть того, кто помешал видеть очередной вымысел сознания. Кир виновато улыбается, смотрит зачаровано в зеленые глаза. Садится рядом, поправляет беспорядок на голове и ласкает теплую щеку. Сережа на это непонимающе хлопает ресницами, почему его так рано разбудили. Тихо желает доброго утра и тянет на себя, хочет еще немного нежных касаний и сна рядом со старшим. Чувствует, как тот в открытое плечо, виднеющееся из ворота кофты, целует. Ближе ластится и тоже не может удержать улыбку от щемящей нежности. Такой сонный, разнеженный в облаке из одеяла, искренне счастливый — хочется назвать его своим домом. Но в своей манере получается только, — тебе так идет быть в моей постели. А для Сережи это значит больше чем кричащее признание в любви.

лампабикт, элли на маковом поле — немерено

В своем сне он не замечает шум ключей, как хозяин устало скидывает обувь где-то в коридоре, не слышит тяжелые шаги к комнате. Не видит того, кто замер в проходе не осмеливаясь сделать даже шаг. Кир за своими мыслями и не думает обратить внимание на вещи, которые лежат не на своих местах, но стоит ему переступить порог комнаты, как в глаза бросается темная макушка. Совсем как тогда. Такой же нежный и заспанный. Только уже беспокойный, напряженно перебирает ногами во сне и пальцами крепче цепляется за подушку. За своими проблемами он позволил себе забыть о том, кто являлся самым важным за последний год. В бесконечных глотках едкого алкоголя и тоскливых мыслях не нашлось места для него. Того, кто явно помог бы. Избавил от мрачных желаний, предотвратил бы последующие ошибки, которыми он загнал себя глубоко под воду с кровавыми разводами, где никого не слышно и не до кого нет дела. Потеряв одного, он чуть не лишился главного. Того, у кого по щеке скатывается мелкая слезинка. Оцепенение. Он не может пошевелиться, подойти, обнять, показать, что все в порядке. Он лишь смотрит на свои руки, которые раньше гладили нежную кожу мальчика, а совсем недавно ломали хрупкие хрящи на шее. У него в порядке точно ничего не будет. Тот вечерний звонок он никогда не забудет. Терять людей было привычно, как и убивать их. Но не думал, что до дрожи в руках будет смотреть на мертвое тело друга, слушать через хруст собственного сердца шутки от других. Никто не мог подумать, что до тихого кусакабе руки дойдут первыми. Киру он заменял родного брата, которого можно было в шутку подразнить, а потом вдали от всех обсудить то, что волнует больше всего. Сидя у рыхлой земли с очередной бутылкой, он обещал сам себе, что станет легче переломай он кости тому, кто забрал его. Легче не стало. До конца осознание этого доходит, когда внимание полностью забирает мальчик. Ему кажется, будто он совсем забыл его черты лица и тепло рук, которое так хочется сейчас ощутить. Даже чувство вины не играет, когда он будит его легким касанием до щеки. Он уверен, что тому это нужно не меньше его. Сережа чуть вздрагивает и через сон ластится ближе к холодным пальцам. Только полностью проснувшись понимает, что это не очередная выдумка его сознания, а перед ним действительно сидит Кир. Смотрит прямо в глаза и не говорит ни слова. Тянется, бездумно тычется в висок, не в силах сдержаться, жмется ближе. Жмурит глаза до ярких пятен, когда слышит задушенный вздох мальчика. Сам обрывисто выдыхает и чувствует такие же цепкие пальцы на своей спине. Не знает, как вину свою показать. Не знает, как еще ближе к нему оказаться. Не знает, как простить самого себя, когда Сережа через тихий всхлип шепчет куда-то в шею, — пожалуйста не бросай меня больше никогда. Сейчас, когда в душе расцветали циннии, было все равно на причину его пропажи, главное, что он тут, рядом. Не позволяет отстраниться, кончиком носа касается его. Не позволяет отвести взгляд, одни подрагивающие ресницы на двоих и сбитое дыхание от жутко громкого биения сердца где-то под ребрами. В тишине слышно лишь касание губ, каждый поцелуй на особое место, каждый поцелуй он наделяет своим смыслом. Здесь его приветствие, сюда он поцеловал его в первый раз, тут родинка, запавшая в душу, а на этой щеке покоилась застывшая во воспоминаниях слеза от их первой ссоры. А Сереже до забытой постыдной неловкости невозможно так долго смотреть ему в глаза. Ведет взгляд ниже — по ссутулившемуся плечу, по рукаву мятой кофты. Кажется, в этом виноват он, слишком сильно сжимал ткань в своих руках, когда в первый момент встречи жался к нему ближе. Взгляд ниже, по кисти, что бок поглаживает до щемящей нежности, как от сна. Но замирает, замечает сбитые в кровь костяшки, небольшую ссадину чуть ниже по пальцу. Все больше не верит в то, что Кир был с Софией. Слишком разбитый для простых плотских развлечений. Слишком ломкий и изнеженный для того, кто предал. Наклоняется ниже, а Кир отчаянно руку на боку сжимает, до дрожи сердца, испугался, что тот хочет отстраниться, уйти. Сережа кидает взволнованный взгляд на поджатые губы, мажет выше к изломанным глазам. Кивает на руку, показывает, что хочет только посмотреть. Бережно берет ладонь в свои, тычется кончиком носа меж костяшек, как котенок трется, поцелуй оставляет и языком аккуратно обводит затянувшиеся ссадины. Зализывает раны. А у Кира все тело сводит от этих касаний. Его мальчик… Чья забота кажется главным вознаграждением жизни. И снова он не сдерживается, плечи сжимает, на себя тянет, лбом в основание шеи упирается и вздыхает так судорожно, как будто вот-вот сорвется и не выдержит. Сереже страшно, страшно за такого Кира, который в своих же эмоциях путается, на дно идет и хватается всеми силами за единственное спасение, но боится за собой потянуть. Позволяет себя, как игрушку сжимать и делает то же в ответ. У самого до сих пор перед глазами ломаная усмешка, а в ушах звон пряжки ремня. Но сейчас это все кажется таким незначительным, сейчас хочется сердце Кира склеить, выслушать все его тревоги прошедших дней, но после безмятежного сна. Наконец-то вместе. Нужно только остаться… — можно я… — я хочу… Два таких неуверенных голоса, как один звучат. Сережа осекается, замолкает сразу, а Кир смотрит, взглядом просит фразу продолжить. Главное это просьбы его мальчика, потом собственные эгоистичные желания. — нет, давай ты, — сережина секундная смелость становится самой тягостной слабостью. Молчат, не в силах себя переступить, но повторяют снова. Снова вместе. Сережа первый не выдерживает, глаза жмурит и тихо у самого уха. Он всегда так, когда хочет рассказать свой секрет, — можно я останусь? Кир первый раз за вечер расслабленно смеется. Думать об одном — кажется чем-то до откровения близким. А такого глупого Сережу хочется всего исцеловать, сжать в своих руках и от себя не отпускать хотя бы пару дней. Но Кир бы оставил его здесь навсегда. — я хотел попросить тебя о том же. Сережа кивает скорее сам себе, тянет за плечи Кира. Хочется лечь под одеяло, сохранить их тепло не только между телами, но и в этой кровати. Старший мажет губами по чужим, тихо желает хорошей ночи и, не разрывая объятий ни на секунду, зарывается в мягкие ворохи. Тычется мальчику в молочную шею, наплевав на пыльную одежду и исчезнувший беспорядок в голове. Долгожданный покой и часть его души под боком. В своих чересчур близких объятьях оберегает от всех кошмаров, несмотря на квартиру, в чьей безопасности он уверен, но не может в этих касаниях и слабых поцелуях на коже не скрыть собственные тревоги. Самому себе доказать, что он рядом и никуда не исчезнет. Но все равно чуть приподнимается, окончательно убедиться хочет. И во взгляд из-под ресниц всматривается, видит хрустальные глаза, чуть изломанную улыбку, которую очередным мягким касанием и тихим шепотом стирает, — никогда. Сережа позволяет себе уснуть без терзающих мыслей, что это всего лишь продолжение недавнего сна. Явное ощущение теплых рук на теле прячет все подальше и дает уснуть спокойно, под тихое размеренное дыхание друг друга. Их, казалось бы, хрупкий сон не разрушает даже небрежный хлопок двери под утро и тяжелые шаги прямо в обуви. Рейзу надоело безрассудство курседа, который даже на звонок ответить не может, не то что наконец-то заняться делами. Но в перемешку со злобой можно было найти и легкое волнение, как никто понимает его сейчас, сам потерял и терял людей. — курсед, — хотелось высказать все, но чуть смягчается, в неформальной обстановке с ним можно говорить нормально, без грубых прозвищ, — блять… Кир. И снова порог комнаты и оцепенение, но уже чужое. Все недовольство мигом исчезло, стоило только заметить среди мятого одеяла ту самую хищную рысь, каким он привык его видеть, которая с особым трепетом прижимает к себе мягкого котенка. Прячет в своих объятиях, защищает, как что-то самое ценное. В котенке он различает Сережу. Казалось бы, мальчик от чьей любви так далек Кир, лежал в его руках и выглядел так правильно. Так нужно для старшего. От картины в душе теплилась мысль о тихом и личном счастье. Мысль о том, что теперь сильную рысь есть кому усмирить и так же защитить, как делает она. На камере запечатлеваются румяные щеки, перепутанные волосы и молочные губы мальчика в изгибе шеи. Огромные ладони на хрупкой спине и скрытый в сумрачном отливе волос кончик носа. Отправляет в диалог с Киром и краткой подписью «отгул только сегодня» и спешит уйти от того, что никто не должен был видеть. Просыпается Сережа ближе к обеду от назойливого звонка. На плече ощущается приятная тяжесть, а шею щекочут цветные волосы. Как же он скучал по этому. — Сереж, ты где? — раздражающий звук сменяет теплый, заботливый голос. Он совсем забыл про свою смену в цветочном. И кажется подвел свою подругу, которая и без того волнуется за него. — Алин, я у Кира… Был бы он рядом, увидел бы ее немое восклицание. Но слышит лишь тихий вопрос. — да, все хорошо теперь, — кидает взгляд на Кира, который прячется среди складок одежды. Видно только щеку, не сдерживается и ведет почти невесомо линию по ней. Так мягко, тепло. И мурашки по коже пробегают, когда он чувствует, как старший с плеча спадает и губами к шее жмется. Но все еще не проснулся, — у меня сегодня не получится выйти, прости. — я уже сама, должен будешь и… чмокни его в щечку от меня. Тепло не только от касаний, но и от все той же тихой радости и заботы. И от Кира под боком. Горло першит после сна, пить хочется, но разбудить боится, когда одеялом шуршит и босыми ногами на пол встает. Оборачивается, проверяет и видит все то же безмятежное лицо, которое уже в подушке ищет потерянное тепло. Щекой трется и пальцами сжимает краешек. Либо Сережа забыл какой Кир, либо он всегда был таким нежным. Просыпается старший чуть позже и не с тем обещанным добрым утром, а резко и с тревожными мыслями, особенно когда место рядом пустует. Пугающе засыпать с кем-то, а просыпаться с пустотой, в сердце, кажется. Которую легко заполнить, стоит лишь поднять взгляд выше по коридору, прямо на кухню, где такой сладкий, домашний Сережа ворошит свои волосы в попытке поправить их, и сонно трет глаза. А самое главное прямо сейчас в его руках и уветливо тычется в грудь, Кир оставляет на его щеке легкий поцелуй и в душе бабочки греются от чужой улыбки, — я тебя потерял, — сам не знает к чему эта фраза: за все прошедшие дни или только сегодняшнее утро. — я тоже, — прячется в его шее и руками на спине ближе к себе прижимает. — я не хочу тебя сегодня никуда отпускать. Останься со мной. — так искренне, полушепотом у уха. А ответом послужило сухое касание губ до чернильных букв. Сережа заботливо просит поспать еще, тянет к кровати, и сам Кира укладывает. А он его ближе к себе, грудью к спине жмется и ноги переплетает. Одна рука под шеей, Сереже удобно, он губами, у сгиба локтя, кожу щекочет. Поэтому все равно, что позже руку будет немного покалывать. Так ближе. Особенно когда вторая поперек груди ложится. Они как десертные ложки, так же идеально подходят и контуры друг друга очерчивают, оставляют сладость на языке от каждого касания. Сережа чуть голову поворачивает, насколько позволяет положение. Чуть краснеет от своих мыслей, но все же смазанный поцелуй на щеке оставляет, — Алина просила передать. Прячется от чужих глаз и только пальцы с рукой на груди переплетает. Ощущает тяжесть на спине, горячее дыхание на загривке и губы с улыбкой на шее. — я куплю ей плюшевого зайчика как будет время. Сережа, лишь кивает, разговаривать сейчас не хотелось, хотелось ближе жаться и восполнить все пробелы истосковавшейся кожи, но не вечером.

crystal сastles — it fit when i was a kid

— Мишу убили. Сережа огромными глазами на него смотрит и нервно пальцы его руки начинает перебирать, с которой до этого раны сцеловывал. — я должен объясниться почему я оставил тебя, — слово, противной горечью оседает. Оставил… Он его бросил и даже не может извиниться за это. Чувствует себя отвратительно, когда понимает, что мальчик простил ему все. — тогда вечером, когда я был с тобой, — касается щеки, гладит, выше по мягким прядям, прямо на макушку. Запинается, не знает, что сказать, — он был для меня семьей. Сережа кивает, тянется и оставляет поцелуй на щеке. Его это успокаивает, он верит, что Киру тоже поможет. — даже не помню сколько дней прошло. Я забыл про тебя, — он хочет, чтобы прямо сейчас мальчик сказал ему что-нибудь плохое, все что думает. Не верит в то, что он простит его даже за это. — пил, много, а потом искал, искал того, кто его убил. А когда нашел, переломал все кости своими руками. Пальцы на макушке дрожат, — эти руки недостойны касаться тебя. — я принимаю тебя всего и все что ты делаешь, — напоминает. Хочется пальцы себе переломать, когда Сережа снова мелкими поцелуями их обводит, когда слабо улыбается и смотрит прямо в глаза, — я не обижаюсь на тебя, ничего плохого не произошло. Ты предупреждал, что с тобой легко не будет, но… — запинается, произнести вслух не так просто, — от этого мои чувства… — все тише и тише, еле различимым шепотом, — никуда не исчезнут. — щеки краснеют, кажется он никогда так прямо не заявлял о своей любви к нему. Кир отрывисто вздыхает и глаза жмурит. — тебе не нужно ничего говорить. Сделай так, как ты умеешь… Шепотом в самые губы срывается короткая благодарность. Кир осторожничает, легко целует у уголка, только теплое касание. И Сережа понимает, это не бессмысленный поцелуй, а его признание. Мягкое и искренне, с руками на щеках, тяжелым дыханием и слабым стуком сердца. Мальчик ближе жмется, скучал по его ласковым губам, по тем грязным хлюпам от их поцелуев. По их близости. Кир понимает, его язык своим подцепляет, гладит изнутри небо, чуть прикусывает за кончик и себе в рот тянет. Сережа задыхается и покрывается алыми пятнами на щеках. Два поцелуя в каждую из, еще одно признание от Кира. И ладони на боках, которые на себя ближе тянут. Колени соприкасаются и для Сережи, позабывшего близость это уже слишком, но так желанно. Губы невинно, без капли намека, сползают ниже по шее, в каждую еле заметную родинку тычутся. И дальше по плечам, но Сережа руку в волосах сжимает, чуть оттягивает. Главное, чтобы не заметил. Кир котенком смотрит, сжимает острые плечи. Хочет сладко губами каждый участок бледной кожи обвести. Пальцы цепляют ворот, чуть оттягивают, а за ним скрывается кожа, настолько хрупкая, что сохранила в себе пугающими темными отпечатками следы от грубых пальцев, что с особым усилием давили на плечи. Наверняка и колени расцветают лиловыми оттенками. Сережа не смотрел. Сережа не знает и не хочет, чтобы знал Кир. И так один секрет раскрыли, в котором виноват лишь он сам. А Кир не сразу понимает, первым делом он замечает лишь испуганный взгляд Сережи, а позже под собственными пальцами причину его беспокойства. — что это? — мальчик губы кусает и из стороны в сторону головой машет, но самому не сложно сделать смелое предположение, — это произошло там, откуда забрал тебя джузо? Сережа хочет и дальше молчать, но легкое касание, кончика носа до его щеки, язык развязывает, заставляет еле видимо кивнуть. А после на щеке мягкое касание губ, — я убью того, кто тронул тебя. Только скажи кто. — нет, Кир… — цепляется за шею, не может того пустить, пока у него тьма на дне глаз плещет, а кожа на и без того разбитых костяшках натягивается еще сильнее, когда кулаки сжимает от злости. Тяжелое дыхание и глубокий взгляд, просит дать сделать то, что считает нужным. — пожалуйста, не надо… — я никому не прощу такое. — Кир… — глаза закрывает, старается свой страх унять. Он не может позволить ему убить человека, только не по его вине. — не услышу от тебя — узнаю сам. Сережа переживает, все это началось из-за него. — я не должен был туда идти, — на что получает долгое, теплое касание на лбу и трепетные поглаживания на плечах. — ты не виноват. У них не было права тебя трогать. — ничего не случилось, только синяки… его джузо остановил. — его… — мысли сами толкают на нужный образ. Мальчика чуть от себя отстраняет, напоследок мазнув по губам, так и не посмотрев в зеленные глаза. — хорошо. А Сережа не понимает, что хорошо. Не понимает почему Кир встает с кровати, молча берет телефон в руки, а потом вовсе поворачивается к нему спиной. А когда тянется к нему, старший жестом останавливает. — ты знаешь, что я хочу узнать, — а с той стороны звонка даже не собираются скрывать, будто ждали. Рассказывают все, от стука в дверь, до прихода в эту квартиру, — спасибо, что защитил его. Поворачивается к мальчику и смотрит виновато. Опять из-за него Сереже приходится в мыслях своих путаться и закусывать от волнения губы. Ближе подходит. — сладкий, я больше никому не позволю тронуть тебя, — пальцами щеку оглаживает. Обнимает так, что губами тычется в плечо, мягко обводит синяки, теплыми касаниями, до мурашек на кончиках пальцев. Сережа чувствует руки на пояснице, все ближе и ближе. Дыхание спирает, когда живот к животу. Кир так извиняется, потому что чувствует, что, если бы не джузо, его мальчика бы сломали. И в этом виноват был бы он. — не хочу тебя оставлять здесь одного. — может останемся здесь вместе? — в его квартире один на один страшно. Мрачно и бездушно. В своей квартире всегда есть еле слышимое тиканье часов и тихие шаги соседей, а главное тепло для взора глаз. А тут куда не глянь, пустые полки, даже мягких ковров на полу нет. Тут по-другому. Только с ним ты под защитой, только с ним здесь можно перестать вслушиваться в тишину и почувствовать особое тепло, от которого хочется прямо говорить о своих желаниях. — не могу, — хочется так глупо спрашивать причину, и как ребенок просить остаться рядом, чтобы Кир прятал его от кошмаров и пустоты в этой квартире. Но лишь молча взгляд уводит. Обидно, что не могут послушать сейчас, когда больше всего необходимо это. Сережа называет несколько причин, почему они должны остаться тут, но в ответ получает только легкие поцелуи. Его не слушают и кажется злятся только больше, когда за руку тянет от двери. Кир его за руку эту перехватывает, пальцы переплетает и ведет из квартиры сам. Молчит всю дорогу и только потом, — ты же хороший мальчик, дождись меня тут. — а если я хочу быть таким же плохим мальчиком как ты и не слушаться, — звучит совсем по-детски, особенно когда он губы дует. Но хочет задеть, показать, что тот поступает сейчас так же. — потом покажешь мне какой ты плохой мальчик, а сейчас послушай меня и сиди тут, — злится от того, что Сережа своей упертостью все усложняет. А мальчик думает не о том, от серьезного Кира эта фраза звучит по-особенному, по щекам румянец расползается, взгляд отводит. — но ты же не слушаешь меня. — Сережа, сиди тут, — уже не просьба. Плечи расправляет и смотрит тяжелым взглядом. Он слишком заведен, старается сдержаться, чтобы не сказать ничего обидного мальчику в ответ.

lebanon hanover — gallowdance (vladnerq remix)

Хлопает дверью машины. Дергано зачесывает волосы назад, чуть сжимая у корней и оттягивая до ноющей боли на затылке. Хочет так в чувство себя привести, распутать комок из нарастающей злобы где-то между легкими. У подъезда в полумраке стояли два силуэта, один что-то без конца проверял в телефоне, а второй расслабленно облокотился на кирпичную стену, прикусывая сигарету между губ. Движения рейза и хриплый смех джузо, Кир знает это лучше, чем самого себя. Мимо хочет пройти, бесполезные разговоры, но рейз за плечо хватает, до боли сжимает под ключицей, аж мышцы сводит. Свою руку поверх кладет и, так же, не жалея силы, от себя отстранить пытается, — еще и ты меня останавливать будешь. Хватит вести себя как мамочка. — каждое слово яд. — ну Сережу ты видимо не слушаешь. Не поверю, что он рад, что ты здесь, — рука сжимается все сильнее. — ты нахуй ему сказал? — обращается уже к джузо. — мне не нужны трупы в квартире, — пожимает плечами и отходит в сторону. Влезать в их разборки, это последнее, что он хочет. — ты же понимаешь, что тебе с рук не сойдет если убьешь его, — глупый вопрос, Кира никогда это не волновало. Больше злит то, что друг не хочет понимать его ситуации. — а что бы ты сделал на моем месте, — хмурит брови и все-таки убирает чужую руку со своего плеча. Ведет им назад и мнет напряженные мышцы пальцами. — не бросал бы Сережу на пол месяца, не оставляя выбора, — каждое слово рейза тоже яд, от которого сердце щемит, зубы щеку изнутри прокусывают до крови. А пальцы замирают, оставляя красные следы от ногтей на бледной коже предплечья. — ебало свое закрой. Я поступил так как считаю нужным, — рысь показывает свои клыки. И мягкий Кир, в нежных объятиях мальчика, ему нравился больше, чем тот, что огрызается на него сейчас за правду. — ты еще такой ребенок, курсед, — небрежный жест руки на дверь, пропускает, губы кривит, показывая свое отвращение к его решению, — но в первую очередь подумай о том, как на это отреагирует он, а не о том, что пришло в твою гнилую голову, — указательный палец тычет в лоб. Наклоняется ближе, прямо в глаза смотрит, надеется, что хоть какой-то авторитет сохранил перед ним, пытается задавить им его горделивость. — я услышал. Рейзу лично въебать Киру хочется и отправить обратно домой. Но пускает, знает, что перебесится, мозги вправит не только другому, но и себе. Фыркает на собственные мысли — безрассудные, самовольные малые дети. От пауков осталось одно название, все лапы переломаны и запутанны между собой, только мешают общему делу. Кир по лестнице шумными шагами поднимается и фразу в голове прокручивает. Как отреагирует Сережа? В первую очередь будет винить себя. И только после злиться и обижаться на него. Вернуться? Дверь хочет открыть, руку приподнимает и снова тянущая боль. Сережа чувствовал то же самое, когда на его плечи давили, били его колени о пол. Нельзя вернуться. На стуле вальяжно сидел тот, кому одной летальной пули в сердце будет мало. Тот, кого просто убить будет недостаточно. — нашел наконец свою сломанную игрушку? — и, довольно, гадко, губы в улыбке растягивает, будто сделал, то что достойно титула лучшего. — игрушка сидит передо мной. — ближе подходит, рассматривает с ног до головы. — каково получать по ебалу от своего друга? — намекает на ссадину у носа, которую оставил там джузо. Портит общую картину смазливого личика. — он не первый, — продолжает губы тянуть, уже откровенно насмехаясь, — а тебе каково защищать пустышку каждый раз? — а что завидно, что такую шлюху, как ты, никто не кроет за просто так? — Кир видит, как у того глаза загораются, как улыбка пропала, как он брови хмурит и сжимает в пальцах ручки стула. Опирается на них и медленно поднимается, — кто еще шлюха из нас двоих. — но я в отличие от тебя ни под кого не ложусь ради того, чтобы рейза наебать с заданиями и все грешки своим телом прикрыть. Думал кусакабе убили, и никто не узнает? Тот резко на ноги встает, замахивается. Теперь у каждого есть цель убить. Унести в могилу с двумя людьми секрет и защитить родного человека. Кир тут явно не самый гнилой. Руку под запястьем перехватывают и резко вниз тянут. Ноги гнутся до самого пола. Глухой стук. — теперь ты и под меня ложишься? Подошва кроссовка со всей силы прижимает руку к полу. Запястье мелкими трещинами идет, как и былая уверенность тела на полу. Тот мычит что-то невнятное, пальцами второй руки пытается перехватить ногу, избавиться от давления, от лишней боли. — сказал ему, что сосать быстро научить можно, а ты поддаешься обучению? — ногу на грудь переставляет, даже не опирается, просто не дает тому шанса пошевелиться, пока рука тянется за оружием. Лязг. Хруст. Глаза без капли отвращения смотрят на блестящую сталь, вокруг которой обтянуты губы, перепачканные кровью. Дуло толкает глубже, прямо до глотки. Пока тяжелая обувь уже давит на грудь. Хочется, чтобы ребра трещали. Хочется услышать задушенные вздохи. Здоровая рука хватает за голень. И это будто отрезвляет. Как мягкое касание Сережи до его щек. Резко убирает. Металл скребет по обломленным зубам и выскальзывает изо рта оставляя на себе вязкую слюну. Отвратительно. Теперь отвратительно. Особенно смотреть на общую картину. На прикрытые глаза, неестественно вывернутое запястье и порванную кожу на губах. Тот переворачивается на бок. Хриплый кашель. На пыльном полу осколки зубов и до подступающей тошноты кровь. Никогда такого не было. Как и не было до боли во всем теле противно от самого себя. Ногой небрежно ведет, сбрасывает его руку. Вытирает, об ткань чужой одежды, дуло и бросает последний взгляд на парня. — несмотря на все, рейз продолжает защищать тебя. И уходит. Дрожащими руками поворачивает ступеньку на оружии, а после прячет от чужих, а главное своих глаз. Пальцы так и не смогли нажать на курок. На улице рейз снова останавливает. Смотрит будто даже с волнением. Но Кир надломлен, объясняться за свои поступки он сейчас не готов, поэтому старший слышит от него только шепотом, — дай мне просто пойти к нему… Но даже там Кир трескается дальше, Сережа не смотрит на него, молчит и все еще губы дует. Но когда старший руки касается, поддается, сам нежно ведет по чужой ладони, поглаживая в самой серединке, пальцы переплетает, чуть сжимает в ответ. И всхлипывает. Совсем тихо, так и не повернув головы, от чего Кир не сразу понимает, что не так с мальчиком, но тот цепляется крепче и мелко в плечах дрожит. — прости… я… переволновался просто… — руку уже до легкой боли сжимает и всхлипывает еще раз. — котенок… — хочется пообещать, что все будет хорошо, хочется обнять, да обстановка мешает. Получается только повернуть к себе, пальцем стереть в уголках глаз собравшиеся слезы. Провести дальше по щеке и оставить поцелуй на кончике носа. А в ответ мягкое касание до губ и шепот прямо у них, — поехали домой…

lil peep feat. horsehead — girls

Когда цветы помогли рассказать о желаниях и исполнить их. Когда от усталости уже глаза закрываются, единственной отдушиной были сообщения от Сережи. Фотография противно долго загружается, мальчик даже успевает выйти из сети, так и не дождавшись ответа. Кир нервно губы закусывает, пока над ухом рейз просит поторопиться. — блять, у тебя телефон забрать? — поворачивается и видит потемневшие глаза, которые с интересом бегают по экрану, блестят даже в темноте. Как пальцы крепче телефон сжимают и язык, который скользит по губам. И кажется, впервые видит Кира с покрасневшими щеками не от градуса алкоголя, а толи от смущения или бог знает чего. Даже самому стало интересно, что тот посчитал более важным, от чего он так напряжен и не обращает ни капли внимания на него. Фотография немного смазана, будто руки мальчика дрожали, когда он делал снимок. Среди всех блекло белых оттенков в глаза особо остро бросался нежно розовый. В тонких пальцах, между указательным и средним зажата извилистая веточка, которая переходит в пышное соцветие пиона. Кир скользит взглядом выше. Молочные губы, совсем ласково касаются лепестков. Дальше, влево. Оголенное плечо, острая ключица и мелкая россыпь родинок на открытой коже. Киру хочется увидеть здесь зеленые глаза, которые со смущением смотрели бы в камеру. Плоскую грудь, надави на которую пальцами и будут видны очертания ребер. Возможно даже кусочек поджатого живота от напряжения, в который сейчас так хочется уткнуться носом. Но на фотографии этого нет, для Кира этого мало. Но при этом достаточно для того чтобы тот самый низ живота потянуло, а собственные щеки покраснели, пока мысли дорисовывают свою картину. Сладко. Фотографии, которые изначально подразумевают грязь, у Сережи получаются чересчур нежными, но не менее горячими. Особенно для Кира, который грезит об этом теле, для которого каждое касание до него остается легким покалыванием на коже. И губы. Губы, которые до зуда в собственных хочется поцеловать. Мокро, с языком на внутренней стороне щек и легкими покусываниями. Целовать, пальцами сжимать мягкие бедра, услышать обрывистый вздох и почувствовать его пальцы в волосах, которые у самого корня оттягивают и короткими ноготками затылок царапают. Губами по острым плечам, ключицам… Из рук забирают телефон. — когда я полтора года назад запретил тебе его трахать, я не имел в виду доводить до такой степени, чтобы ты был никакой с простой фотографии. Кир щеки растирает холодными пальцами, смущение свое пытается скрыть. А смысл слов рейза до него так и не доходит. — сейчас домой поедешь. Кир резко взгляд на друга переводит, — да все, все. Но несмотря на свои слова, все бросить хочет и правда домой поехать, но не к себе. — не хочу лезть не в свое дело, но… — это последнее, что я хочу с тобой обсуждать. Особенно сейчас, — все состояние до этого резко спадает на нет, становится снова грубым и таким привычным. Ровно до того момента, как в сторону отходит и пальцы заламывает, напряженно молчит и явно хочет, что-то сказать. — он смущается даже от простых касаний… — совсем тихо. Рейз усмехается, Кир и неуверенность? Невозможно. — то что смущается, не значит, что не хочет. — даже намеков не было. — правда? — телефон отдают обратно в руки, — такая фотография, да еще и цветок. Зная его, это точно что-то да значит. Кир кивает. Сережа и правда во многие вещи вкладывает смысл, особенно цветы. Но эту мысль из головы он выкидывает до следующего дня, когда сможет попросить помощи, у единственного на памяти, кто разбирается в цветах так же как мальчик.

eyedress — nature trips

А у него дома, поздней ночью, когда сил совсем не осталось, в глаза бросается стеклянная ваза на столе, в которой стоит тот самый пион. Кир мягко касается пальцами лепестков, и единственная мысль, что крутится в голове, это как совсем недавно их касался губами Сережа. Такими же нежными, как сам цветок. Сердце замирает от желания коснуться тех изгибов плеч и бледной шеи. Переводит взгляд на мальчика. Тот сидит на кровати, поджав под себя ноги. Щеки с очаровательным румянцем, которые еле заметно из-за опущенной головы. Взгляд прячет, рассматривает свои руки, что лежат на коленях, лишь бы не смотреть на Кира, который уделяет слишком много внимания цветку. Смущается своих же недавних решений. Кажется, получилось грязно, совсем не так, как хотел Сережа. Но Кир ближе подходит. Лезет на кровать, совсем близко. Успокаивает одним своим присутствием и теплым дыханием на сгибе шеи, когда тычется туда кончиком носа. — я хотел так сделать весь вечер, — каждое слово мурашками по спине. Его пальцы осторожно поднимают край кофты, ложатся на бока и нетерпеливо сжимают, пока губы жадно цепляют кожу на ключицах. До легких розоватых отметин, которые он после с волнением зализывает. Кир не замечает за дымкой усталости перед глазами, как мальчик напряжен, как тот совсем не отвечает на ласку, а только подставляет тело под касания. Продолжает на поясницу давить, ближе к себе. И вязким дыханием обжигать кожу. Пока Сережа никак не может понять, как тот воспринял его фотографию. Неужели понял значение пиона и прямо сейчас… Эту мысль выбрасывает сразу же. Кир точно бы сначала обо всем позаботился и не делал бы спонтанных действий, как сам мальчик. Значит он совсем не обратил внимание на цветок и его послание так и останется незамеченным. Обидно. Снова глупый Сережа со своими глупыми попытками. От очередного теплого касания губ уходит. Сам ладони укладывает на спину и жмется к груди, прячется. — сладкий… что такое? — по макушке ведет рукой. Сам голову наклоняет, пытается разглядеть лицо мальчика. А он глаза расстроенно щурит, губы поджимает. Грустный котенок. Неужели обидело, что ничего не сказал по поводу его маленькой смелости. Давит на затылок и растирает тонкую кожу за ушами. Обычно после такого мальчика клонит в сон. Но сейчас Сережа крепче в грудь вжимается. И дышит так тихо с осторожностью. Ждет чего-то. — красивая фотография… очень, — говорит так тихо. Упоенно. И окончательно разнеживает мальчика мягкими касаниями до живота. — а пион? — взгляд резко поднимает. И смотрит как восторженный ребенок, у которого только что исполнилась заветная мечта. — немного уступает тебе, — но блеск в глазах пропадает, стоит Киру ответить на вопрос. Надежда, что его поймут без слов, с треском сломалась. Бросает недовольный взгляд на цветок и снова прячется. Пока Кир с улыбкой смотрит на такого Сережу, окончательно убедившись, что стоит попросить помощи у Алины. А на следующее утро Сережа расстраивается еще больше, когда Кир снова извиняется и говорит, что нужно доделать вчерашние дела. Обижается, но все равно оставляет долгий поцелуй на его щеке, перед тем как дверь закроется. Из-за своего волнения совсем не может заняться отвлеченными делами, поэтому проводит выходной в ворохах одеяла, с телефоном под рукой, на случай если Кир что-нибудь напишет. И мыслями о том, как прямо преподнести значение пиона, но каждый вариант оказывается чересчур неловким. А Кир дергает ручку двери цветочного, но уже совсем не в те дни, когда нужно встретить Сережу после работы. На его месте, девушка. Светлые, словно кукольные, волосы, закреплены розовыми бантиками в два милых хвостика. Она озадачено сверкает своими серыми глазами в сторону Кира и тихо здоровается. Такая вся нежная, если поставить их рядом с Сережей, то никто не сможет сдержаться от разглядывания двух словно самых эксклюзивных фигурок на полке. Киру кажется, что Сережа сохранил свою детскую непорочность благодаря ней. — здравствуй, мне нужна помощь, по поводу цветов, — сдержанный тон, — я бы хотел узнать значение пиона. Алине хочется спросить, почему тот не обратился к Сереже. В отличие от него она не знает наизусть дословно значение каждого. Он бы точно справился лучше. Но молчит, берет в руки потрепанную книжку, в которой Сережа пару лет назад самостоятельно выводил значение каждого, как маленький карманный справочник для подруги. Перелистывает странички и останавливается на одной. — ну если прямое значение, то «как ты недогадлив». В чем именно недогадлив, это уже нужно смотреть в какой ситуации Вам подарили пион, — девушка отвечает так же сдержанно, а на деле внутри интерес плещет. Особенно когда перед ней стоит такой ранее пугающий Кир, а сейчас брови хмурит и выглядит озадаченным. И Алина тепло улыбается. И правда недогадлив, если все еще не может понять. Смотрит на аккуратную вазу с пионами, в которую по памяти Сережа ставил ровно шесть штук, а сейчас не хватает одного. Не сложно догадаться куда он пропал и для чего неожиданно понадобились такие знания Киру, который все так же стоит под ноги себе смотрит, напряженно держит плечи ровно. Весь такой статный с первого взгляда. А сам в мыслях путается, пытается связать фотографию, значение. На уме крутится одно, только оно грязное… Кир боится, что Сережа вложил совсем не тот смысл. Но оставить его без ответа не может… — а есть цветы… — напряженно молчит, не знает, как приемлемо спросить то, о чем думает, — которые намекают на близость… — снова молчит, язык не поворачивается сказать последнее и самое важное слово, пока Алина уже листает странички, думает между аралией и левкоем. Но Кир неожиданно для нее добавляет, — интимную… Губы поджимает и слабый румянец на щеках, старается сдержать довольную улыбку. Неужели наконец… Сережа ее мальчик… Считает в голове до трех и делает глубокий вздох. Нужно успокоиться, кивает и продолжает еще более усердней искать то, что подойдет лучше всего. — в таком случае Сереже понравились бы розы… красные, — Кир трет щеки, волосы на глаза поправляет, сам не понимает свою реакцию на это. Почему от упоминания мальчика, в таком ключе, сердце словно крыльями бабочек обласкали. — для точного значения лучше всего букет из пяти. Еще… вдруг пригодится, лепесток розы обозначает «да», — на конце фразы спокойный тон сбивается и все же эмоции скрыть не получается, поэтому книжку слишком громко захлопывает и поворачивается боком, чтобы хоть как-то скрыть свое лицо. — да… можно розы, пять. И пока Алина осторожно цветы соединяет, переплетает стебельки и отрезает лишние листья, замечает, как Кир аккуратно укладывает на стол ленту, — и можешь… перевязать букет ей? Красная, бархатная… все еще хранит в себе те неловкие касания губ мальчика. Та самая, которая красивым бантом была повязана на его шее больше года назад. Все должно быть по-особенному. Как маленький мальчик боится зайти в квартиру. Опирается о подъездную стену, пальцами расправляет мягкие лепестки. Что сказать… или молча протянуть цветы? Может все же он неправильно понял пион? Или… Прикрывает устало глаза и тяжело вздыхает. Никогда не мог подумать, что предложить потрахаться будет так волнительно и сложно… Еще раз разглядывает цветы, поправляет бутоны и все же тянется за ключом. Слышит тихий скрип кровати, когда неосторожно хлопает дверью, предупреждая о своем возвращении. Сережа выпутывается из одеяла и почти даже встал, но… — сладкий… Замирает на месте, когда видит перед собой Кира, слишком серьезного… который в руках сжимает букет. Алые… молодые бутоны… ровно пять… Он смотрит на него из-под ресниц, делает маленький шаг ближе. Старается не спугнуть, не смутить еще больше. Красная лента… Сережа уверен та самая. А Кир все ближе и шепотом у уха добивает, — самое… грязное значение. Сердце перестает биться. Аккуратно ведет носом по виску, вздыхает почти судорожно, сдерживается от того, чтобы прижать его к себе, наплевав на цветы в руках и переговоры с помощью них. Сжимает плечо пальцами, пока нос ведет дальше, глубже. Теперь губы мягко касаются кожи. Сереже кажется, что у него все тело мелко подрагивает от происходящего. А губами не может схватить даже капельку воздуха, пока Кир трепетно ведет дальше пальцами на шею, и выцеловывает висок. Совсем не напирает, только молча ждет ответа, хоть какого. Отстраняется, когда чувствует ладонь мальчика на груди. Оторвать взгляда не может от того, как Сережа медленно и будто неуверенно отрывает крайний лепесток от бутона и протягивает его чуть вперед. Щеки покрываются румянцем сразу же, а глаза волнительно блестят. И ему кажется, что Кир его не понял, поэтому мысли в кучу собрать пытается, чтобы хотя бы кратко кивнуть. Но Кир наклоняется, взгляда не отрывая. Подцепляет кончиком языка лепесток, почти полностью в рот вбирая, но так и оставляет половину невесомо прикрывать губы. И тишина… каждому страшно сказать хоть слово. Пошевелиться. Только Сережа, упиваясь каждым мелким движением темных зрачков, не выдерживает. Губы ложатся поверх лепестка. Даже не прикрывает привычно глаза, через смущение смотрит. И ближе. Кир не справляется, прижимает бутоны своей грудью к его, до тихого хруста самих роз. Пара лепестков осыпаются на пол. Мальчик находит силы оторваться от него и с частым от волнения дыханием сказать, — надо… поставить их в воду… — в ответ получает кивок и внимательный взгляд за каждым движением. Когда пион аккуратно вытаскивает из вазы, когда маленьким ножичком подрезает на самом конце стебель. Так трепетно относится к цветам, хочет, чтобы они сохранили свою свежесть еще долго. Да и Кир уверен, что Сережа запрячет их как что-то важное даже, когда они полностью иссохнут. А пока короткие взгляды на них и рдеющие щеки от мыслей. И Кир дает Сереже пару дней, чтобы осознание не накатило резким вопросом от него. На мягкие щеки пальцами давит, когда тот носом в грудь тычется. Начинает совсем тихо, — то, о чем ты мне намекнул, той фотографией… ты правда хочешь, чтобы мы… У Сережи глаза как пуговки круглые становятся. Он боялся этого прямого, смущающего до ужаса, разговора с Киром. Особенно когда после кивка, он начинает рассказывать о подготовке, подмечая, что это важно. Краснеет с каждой фразой все больше, а когда тот говорит, что с растяжкой справится сам и вовсе накрывает его губы ладонью. — хорошо… но дальше я сам… Но Кир был бы не собой, если бы позже не кинул в сообщения ссылки на короткие статьи, которые мальчику даже открыть волнительно, не то что выполнить каждый пункт. — я подготовлю все в эту пятницу, — Сережа хочет так же, как Кир спокойно говорить и не вздрагивать от собственных мыслей и вырисовывающихся картинок в них. Еще раз кивает, дает понять, что услышал, а не витает в облаках прямо сейчас. — я заеду за тобой, ближе к вечеру. И для Сережи это время тянется бесконечно долго.

alvedon — retire.wav

Все те же привычные вопросы от Кира по поводу самочувствия, но почему именно сегодня они ощущаются особенными, как и поцелуй в щеку при встрече и дорога до его дома. В коридоре он встает перед ним лицом и бережно берет ладони в свои. Пятится мелкими шажками, ведет в комнату. Продолжает отвлеченный разговор, который начался еще в машине и пытается уловить на лице мальчика хоть каплю сомнения. Но того хочется лишь похвалить. Во всей квартире тусклый, еле видимый свет. У Сережи даже не получается разглядеть привычные вещи, только нежную улыбку Кира и очертания ламп, со слабыми бликами. Вся атмосфера вызывает сильный трепет, от которого мальчик может только пропускать вздохи, чуть сбиваясь, и путаться в ногах. Из-за чего сам тихо смеется и извиняется за свою неловкость. Кир отпускает, укладывает свои ладони на плечи и слабо ведет, пока заходит за спину, утыкаясь носом в макушку. Не разрывая их мелко построенную близость, такую хрупкую, но дающую Сереже уверенности. Тихо у уха продолжает говорить. Ждет реакцию мальчика. Ему точно понравится. Не зря же он пол дня ездил по цветочным покупая мелкие соцветия сирени. Молодые и нежные. Так чтобы они словно перья оседали на белом постельном, почти полностью сливаясь с ним. Их неосознанно хочется коснуться. Особенно Сереже, который зачаровано смотрит на это, сжимая ладони Кира на плечах в своих. Хочется что-то сказать, но все смущает до такой степени, что у него еле получается повернуться. Бегает глазами по щекам, лишь бы не поймать его внимательный взгляд и не смутить себя еще больше… а пальцами сжимает кофту. В самые губы шепчет о том, как до легкой дрожи в ногах ему все это нравится. Ладони укладывает на шею и тянет ниже, к себе. Так чтобы удобно было, сразу мокро, касаться пухлых губ. Снова Сережу хочется хвалить. Сладко раскрывает рот, с хлюпом прижимаясь глубже. Чуть отстраняется, когда Кир под губой кончиком языка мажет. Но сразу льнет ближе, ведя руки дальше, складывая их в замок, обнимая. Дышат тяжело, но так довольно улыбаются, особенно Кир, когда мальчик снова за что-то благодарит. В ответ ладони укладывает на бедра, сжимает слабо, а после мягко поглаживает. Как котенка. Но слишком откровенно, для котенка. Так, что Сережа глаза жмурит, вспоминая другие… обжигающие касания… Вечером, когда было слишком тревожно, а Сережа нагло, и действительно, как плохой мальчик, ослушивается. Сердце трепетало от волнения, а все мысли были забиты вопросами, от которых за мгновенье щеки становились пунцовыми, а пальцы мелко подрагивали. Особенно это ощущается, когда он дотрагивается ими до собственного бедра, локтями опираясь о бортики ванной. Касания не такие как у Кира, но в этот момент ощущаются так же остро. Глаза закрывает и тяжело вздыхает. От горячей воды в ванной слишком душно, или мысли настолько его съедают, что легкие раскаленным камнем ощущаются. Наедине с собой, с расслабленными мышцами от воды, казалось бы, он справится лучше. Пальцы не торопясь идут дальше. Мелко дотрагиваются кончиками до мягкой кожи паха, от чего бедра непроизвольно ведут навстречу, почти толкаются, так что рябь на горячей воде появляется. Еще ниже, напоследок специально, но Сережа никогда в этом не признается, цепляет большим пальцем член, коротко растирая кожу у самого основания. Давит и шумно выдыхает через раскрытые губы. Но перестает, достаточно резко, толи из-за смущения, толи тянуть не хочется — иначе сгорит. Дальше. Мизинец ребром касается между ягодиц. Робко обводит. И это совсем не воспринимается. Только уши улавливают громкие для тишины всплески воды. А яркое ощущение стыда рисует перед глазами чужое присутствие. Из мутных, словно пар, мыслей темный взгляд наблюдает за ним. Кир. Это плавит похуже собственной руки внизу, которая уже более уверенно гладит и пытается задеть хоть каплю чувствительной кожи, чтобы получить желаемое расслабление. Но взгляд давит, заставляет задуматься, представлять, вместо ярких пятен в зажмуренных глазах, картинки. Как неторопливые, нежные, ощутимые до мурашек пальцы без стыда были глубже. Мокро, шумно и до последнего непонятно, что они уже на две фаланги внутри. Представляет, как черные линии на среднем пропадали в нем… и снова показывались… Из груди вырывается обрывистый вздох. Сережа испуганно глаза распахивает, опустить взгляд ниже сил не хватает. За своими мыслями не заметил до жути непривычное ощущение наполненности. Легкое жжение. И снова всплеск воды. Наедине с собой оказывается сложнее. Кир справится сам. Сережа почти обессиленно укладывает голову на плечо и щекой трется. Продолжает чувствовать на себе взгляд, все тот же томный, но в вкупе с аккуратными касаниями до предплечья, собранное волнение в комок под ребрами, превращается в трепетные похлопывания крыльями бабочек. — все в порядке? — волнуюсь… На другой щеке растворяется мягкое касание губ. Успокаивает. Пальцы цепляет и ведет мелкими шагами до кровати, — расскажешь мне про сирень? Макушка ложится на крохотное соцветие и пару лепестков застревают среди прядей, которые Кир с осторожностью выплетает. И внимательно слушает про символ первой любви и робкие истории юных влюбленных. Они на ранних парах мая ищут букеты в цветочном, которые смогут без слов поведать о своих чувствах. Они сирень. Пышный зрелый куст. Киру хочется об этом сказать Сереже, но самому неловко становится, а мальчик уж тем более спрячется в своих ладонях от смущения. Поэтому позволяет себе только медленно коснуться сначала одной щеки, потом второй. Не может сдержать мягкую улыбку и оторвать хоть на секунду взгляд от зеленой, дрожащей от волнения, радужки глаз. Он такой… Снова порывисто касается губ. Тянет на себя нижнюю, заставляет чуть приподнять затылок, так, чтобы уложить ладонь под голову. Коготками зарыться в волосы на макушке, мелко почесывая, от чего Сережа прикрывает глаза, невесомо хлопает ресницами и почти мурлычет. За губой идет язык. Влажно в самой серединке. Кир тянет его так… еле осязаемо, будто не по-настоящему. Сережа от такого колени сводит и не сдерживает свои ладони, которые, кажется, слишком сильно сжимают чужие плечи. А когда Кир отстраняется, тоненькая ниточка слюны обрывается у его губ, мелкой каплей падая на такие же распухшие, но молочные… почти детские. Сережа подрагивающими пальцами тянется ее стереть, но чужие опережают. А после и вовсе грубые подушечки заменяют вновь губы в самом уголке. Сережа задыхается. Потому что зубы аккуратно подцепляют кожу под кадыком, но сразу же отпускают, успокаивая мягким поцелуем или целой россыпью на, пока нетронутых участках, бледной шеи. И Сережа все же окончательно сгорает. Когда рука бережно давит на колено. Под чашечкой пальцем поглаживает. Разводит в стороны. Отрывается от шеи в блестящих отметинах. Переминается по мягкому матрасу и находит свое место только между бедер… руки расставляя согнутые в локтях по обе стороны. Полностью накрывает мальчика своим телом. Сережа судорожно вздыхает, а ладонями на его груди будто пытается оттолкнуть от себя. Так непривычно, когда Кир так… близко… так, что даже нет не малейшего шанса сбежать. Пугает. — мне остановиться? — с волнением разглядывает сощуренные, блестящие глаза, — сладкий, если тебе некомфортно… — не хочет, но отстраняется, лишь бы не пугать еще больше, — …попробуем в другой раз. — нет… — тихо, запнувшись на гласной и уже цепляясь пальцами на плечах крепче. Если Кир сейчас уйдет, то кажется это конец всей их близости. Повторяет, но уже увереннее, — сегодня. Глубокий вздох, — просто успокой меня. — сладкий, — с трепетом по щеке пальцами ведет. У самого руки подрагивают, и Сережа это ощущает, когда тот останавливается около уха, мягко касаясь мочки, — не заставляй себя. — нет, я хочу! — получается слишком громко для их полушепота, поэтому Сережа неловко поджимает губы и глаза прикрывает. Кир поднимается, давая Сереже волнующую его свободу, садится на постель, ноги подминая, и с трепетом тянет на себя мальчика. Совсем близко, чтобы грудью прижаться полностью, обнять такого всклокоченного котенка, который носом утыкается в шею и в мыслях считает до трех, делая глубокий вздох, постепенно унимая тревогу. Колени об друг друга трутся, а щеки продолжают гореть. Кир улыбается, старается не рассматривать Сережу слишком много. И руки держит на одном месте, потому что чувствует, как даже от легкого поглаживания пальцами он весь напрягается. Такой чувствительный. Но после еще нескольких глубоких вздохов мажет губами по скуле, вместо всех слов. Движения неловкие, даже у самого Кира, когда он старается ногами не запутаться с чужими, пока снова укладывает Сережу на мягкие подушки. Когда пытается ближе подобраться, не совершая прошлые ошибки. Но все кажется таким неправильным. Мало каждому. — ты можешь… — глаза щурит от смущения, но бедра нешироко в стороны разводит, ладонь укладывая между ними, приглашает… И Киру хочется только от одного этого вида жалобно проскулить, уткнувшись в мягкий живот. Снова переступает по кровати, касается колена, — точно… все хорошо? — на выдохе произносит полушепотом, так и не решаясь вновь оказаться над мальчиком. Но Сережа не унимается… бедра еще шире, а у Кира взгляд цепляется за поджатые пальцы на ногах и губы, которые снова мелко хватают воздух, будто сейчас задохнется, но… — я хочу, чтобы ты был тут… — ладонь настойчивей касается постельного, до негромкого хлопка. Бегло кивает. Сам дыхание успокоить не может, когда Сережа дрожащими коленями давит на бока, сжимает, губы кусает, а в ладонях мнет ткань. Кир раскачивается из стороны в сторону, спускаясь ниже. Если бы не остановился, то носом уткнулся прямо в грудь. Но и этого достаточно для того чтобы получилось воплотить то, чего хотелось сделать стоило только заметить блестящие глаза на пороге комнаты. Взгляд из-под ресниц кидает, внимательно рассматривает раскрасневшиеся щеки, — так?.. — да… — я могу?.. — тянет пальцы к краю кофты. Сережа после глубокого вздоха кратко кивает. И стоит только коже оголиться, как по ней мурашки пробегают. Холодный воздух в комнате неприятно покалывает по телу. Но это чувство сразу же заменяют теплые касания пальцев. Слишком яркие. Но нагой живот быстро оставляют без внимания. Еще рано. Теперь немного влажные от слюны губы меж ключиц. Сережа цепляется взглядом за пальцы, которые ловким движением заправляют волосы за уши, чтобы они не щекотали его столь чувствительную кожу в этот момент. Поцелуй в тоже место, только на этот раз с коротким касанием языка по впадинке. Сладкий тихий вздох. Кир не может сдержать улыбку и не поднять чуть прищуренный взгляд в сторону покрасневших щек. Сережа замечает, жмурится и ладонью прикрывает половину лица. Слишком смущает. — сладкий… — подушечки пальцев поглаживают открытый кусочек щеки. Пока вторая рука подхватывает одно из соцветий. Киру кажется Сережа сейчас рассыплется только от этого. Внутри закрадывается приятное ощущение предстоящего. Даже его самого плавит. Сережа поджимает живот от неожиданно нежного касания до него. Бедрами давит на бока еще сильнее из-за чего уже Кир не сдерживает тяжелый вздох. Руки немного дрожат и сирень до щекотки гладит кожу. Цветок так и остается непозволительно низко лежать. Так что живот не может перестать сладко подрагивать, пока руку отводят от лица и сразу же тянуще заменяют губами. Для Сережи это как глоток воздуха… спасение. В котором он старается забыться. Позволяет чужим давить, втягивать. Жадничать. И плавный толчок бедрами. Кир давится, плотно вжимаясь. Немного елозит, трется. Хочет доказать себе в мыслях, что подготавливает, но на самом деле позволяет себе слабость. Мальчик протяжно мычит, распахивает глаза от удивления, не ожидая от самого себя такого. Снова хочет накрыть рот ладонью, лишь бы ничего такого смущающего больше не вырвалось из него. Кир останавливает и не может подобрать слов, кроме как снова почти жалобно протянуть «сладкий». Сережа кивает. Глазами старается выискать где его руки смогут найти успокоение. Чтобы не мешать. Неловко лезут под чужую кофту, сжимая их в замок на пояснице. Кир ведет назад. Тихий вопрос об ощущениях и неловкое признание в ответ. — можешь снять… — предлагает коротким кивком на кофту. Смотрит с таким трепетом, с таким желанием. Сереже кажется, что он молит об этом. Ладони ведут вверх по спине на лопатки, доходят до плеч. Кир от прохлады комнаты прижимается носом к шее, одобрительно касается губами, не сразу находя сил отстраниться. Но делает для того чтобы за ворот потянули, вороша волосы еще сильнее. Одежда тихо скатывается с края постели на пол. Сереже хочется подняться, более аккуратно отнестись к чужой вещи. Но бедрами давят, не дают. Еще один сладкий вздох. — сейчас это не важно, — тихо, немного грубо. Не хочет, чтобы отвлекался. Не сбил выстроенную, легкими касаниями, атмосферу. И Сережа покорно остается на месте, снова расслабленно укладывая голову на подушку. Такой Кир… Оголенные плечи кажутся еще более шире. В полумраке шрамы блестели еще ярче. Сережа ловит себя на желание коснуться. Так же как он касается его шеи. Ответить тем же. Специально ведет плечом, когда замечает мокрый взгляд на себе. Под выбившимися прядями выглядывает слабая улыбка. Мальчик не торопясь тянется к ключице. Тот самый шрам на ощупь и правда такой шершавый и в самой серединке мягкий, слишком нежный, так не походящий на остальную кожу Кира. Хвалит, называет хорошим мальчиком. Дрожь в теле не может успокоиться вовсе, после этих слов. И он не знает, что делать дальше. Полуобнаженный Кир с голодным взглядом и, до середины груди, задранная футболка на себе. Думает, что нужно стянуть с него что-нибудь еще… тянет пальцы к краю штанов, но останавливают и отводят руку за спину. — не торопись. Поджимает губы. Снова делает что-то не так. — я хочу, чтобы ты расслабился, — кончиком носа трется о его. Как маленькие котята приветствуют друг друга. Притираются и перестают бояться. Так и у них. Кир снова покачивается, спускается еще ниже. Руки Сережи, осовело лежавшие на пояснице, плавно скользят выше, замирают, когда парень над ним тычется в живот. Опасливо опускает поплывший взгляд. А там розоватые губы слабо сжимают цветок и резким движением снова возвращают его на постельное. Одна ладонь сжимает бок, вторая ложится в самую серединку, давит, растирает. Щекотно, но не так как от сирени. Его кожа теплая, от этого тянет, от этого внутри бабочки собираются в комок. Греются. Прикрывает глаза и тихо выдыхает. Теперь не менее теплые губы. Частая дорожка поцелуев от низа до груди. Так, что за крупными складками футболки не видно даже лоб. Не видно следующее место, где он коснется. А касается он языком… мокро, обжигая у самой ареолы. Сережа коленями давит до боли на тазовые косточки и тянет волосы у самых корней. Кир обеспокоенно отстраняется, но видит только очаровательно подрагивающие ресницы. Чувствительный мальчик. — мне не стоит так делать? — а он в ответ молча давит на голову, обратно. Киру этого достаточно, чтобы продолжить. Чуть прикусывает и мальчик грудью вверх поддается. И чужие ладони ведут за спину, придерживают ближе к себе. И снова поцелуи. Его размазывает эта резкая смена острых зубов и мягких губ. Особенно в местах, касания до которых, он не думал, что, ощущаются так сильно. Шорох. И снова нависает совсем близко. Он чувствует, как губы почти касаются своих. Открыть глаза и посмотреть в чужие он не может. Слепо тычется вперед, не позволяет с собой играться. Кир и не думал. Целует мягко, вяло мнет, даже привычно языком не лезет глубже. Отрывается. Часто дышит и снова эта сладкая, тонкая нить слюны. Они словно переплетены, так хрупко, но так чисто. Бабочки еще плотнее к друг другу ластятся. — поднимись немного, — помогает, придерживая за плечи. Вытягивает из-под головы одну из подушек, которую сразу подминает под его поясницу, — так должно быть мягче… Сережа понимает к чему все идет. Не впервые оказаться перед ним нагим, но впервые это происходит именно так. Чуть жмется, но руки на бедрах слабо сжимают, поглаживают. Снова спрашивает разрешения. И аккуратно придерживая за лодыжку, тянет ткань вниз, оголяя бледную кожу ног. Давит пальцем на яркие родинки и следом целует, оставляя два обжигающих следа на каждой. Гладит кончиками под кромкой белья. Сережа не может. Толкается слабо вперед. Бедрами елозит. Позволяет руке пойти дальше. Оттянуть в сторону ягодицу и развести колени еще шире. Живот сладко подрагивает, а дыхание сбивается до задушенных полувсхлипов. Сережа плечи сжимает, на себя тянет, когда Кир неторопливо лезет и поглаживает горячую кожу паха. Давит не сильно, обводит по кругу и ни разу не касается члена. — можешь…? — голос ломается, стоит сказать только одно слово, а глаза жмурит еще сильнее. Как же неловко о таком просить. — что? — погладить… — сладкий, я и так глажу, — слабая улыбка. В доказательство давит еще более ощутимо, подцепляя большим пальцем низ живота. — по-другому… — наощупь ищет чужую ладонь и тянет ее глубже. — тогда посмотри на меня, — Сережа сонно разлепляет глаза и со слабым прищуром смотрит в черные бездны. Блестят…. Край футболки поправляют, прикрывают живот. А следом бережно стягивают белье, слабые поцелуи на коленях оставляя. Мальчик пытается ноги свести. Кир взглядом успокаивает. Вниз не смотрит. Оглаживает бедра уже полностью, без мешающей, на них, ткани. Сережа пятки от постели отрывает, не знает куда себя деть. За щеки притягивает. Сбито целует от волнения. Загривок ноготками царапает и тихо мычит, когда гладят так как просил. — так? — закусывает губу, спускается еще ниже, только кончиком пальца касается колечка мышц, — …или так? Сережа сразу ведет бедрами назад, вцепляется в запястье Кира со всей силы. И к кровати его придавливает, чтобы даже на чуть рука не смогла сдвинуться. Смущает. Горят уже не только щеки, но и плечи будто тоже покрылись сладкими пятнами. У Кира скулы сводит от улыбки, которую прячет в шее. Носом потираясь, ждет, когда отпустят. И мальчик после глубокого вздоха отпускает. Извиняется. И просит продолжить. Смотрит в глаза не отрываясь. Пальцы снова, почти не касаясь, гладят, большее внимания уделяя внутренней стороне бедра. Хочет увидеть одобрение тела, и Сережа ерзает, пальцы на ногах поджимает, губы раскрывает — показывает. В руках шуршит обертка, пока мальчик оттягивает край футболки вниз, прикрывая оголенный пах, неловко прижимая ткань ладонью. И Кир позволяет, знает, что так ему будет комфортнее. Растирает на пальцах смазку, греет. Сережа со смущением смотрит как они блестят и как, под тихие хлюпы, их разводят в стороны, и прозрачная пленочка тянется между ними. Запах сирени мешается с немного химозным запахом роз. Внутри все скручивает от такого внимания к деталям от Кира. От того как он с волнением смотрит и тихо спрашивает разрешения. Касается, обводит по кругу, размазывает теплые капли по коже. Слабо кивает Сереже и давит, проникает внутрь только кончиком пальца. Обычно длинные ногти сейчас пострижены под корень, лишь бы не поцарапать. Тяжелый вздох и снова поглаживания. Мальчик просит подвинуться ближе. И сжимает плечи в своих ладонях, когда палец немного туго, но все же проскальзывает, почти на две фаланги. — все хорошо?.. — неуверенно, в глазах старается найти хоть каплю дискомфорта. Но Сережа принимает в себя полностью, тепло обнимая палец изнутри. Кир не может сдержать восхищенный вздох. Чуть сгибает, растягивает. И слушает обрывистые вздохи. Целует в лоб, задерживаясь на подольше. — сладкий… — тянет задушено и чувствует реакцию в ответ — дрожащие бедра, стоит только слабо толкнуться, — не бойся, — и не торопясь следует второй палец. С тихим шипением через зубы и кивком, что все в порядке. Кир гладит щеку, извиняется. Замирает на месте и ждет. Боится все испортить. Боится испортить первый раз своего мальчика. А Сережа сгорает внутри и снаружи. Смотрит, держится за темные глаза, как за спасательный круг, пока Кир короткими поцелуями покрывает виски и лоб, пока слабо-слабо тянет изнутри. Тихий хлюп. Мальчик колени свести хочет, потому что пальцами давят все более настойчивей. С каждым разом, кажется, глубже, а глаза Кира темнее. И бабочки, складывая крылья, падают вниз, давая новые ощущения, совсем не те, как от поглаживаний. — мы можем начать… Мнется. Даже пальцы забывшись оставляет по костяшки внутри. От чего Сережа еще более нетерпеливо ерзает. Не знает, как правильно сказать. Поэтому получается только мягкое и неуверенное признание, — котенок… я больше двух пальцев. Щеки краснеют пуще, как те самые розы, чей запах засел даже в легких. Чувствуется будто на языке. А когда третий палец оказывается внутри, Сережа почти давится собственной слюной, слишком. До приятного жжения мышц и пустоты, стоит пальцам выскользнуть. Кир отстраняется, просит дать ему пару секунд. Виновато опускает голову и слабо улыбается. Рукой ведет по собственному напряженному животу, прямо до края штанов. Поддевает и нагло просовывает руку. Слишком быстро. Под головкой обхватывает член и вытаскивает, грубо растирая ее большим пальцем, чтобы хоть как-то ослабить свое возбуждение, которое совсем не дает собраться с мыслями. А Сережа смотрит… Не может отвести взгляд, когда, казалось бы, его стыд дошел до пика. — ты можешь… — пальчиком указывает на штаны, уверен, что Киру сейчас они только мешают. И стоит закончить, как тот сразу же толкается. Потирается пахом о его, бесстыдно поддевая ткань футболки. Сережа от такого губу закусывает, лишь бы не издать лишних, смущающих звуков. Цепляется ладонями за бока, сжимает до белеющей кожи. А Кир бесстыдно стонет прямо в губы. — пожалуйста… — только скажи и я остановлюсь, хорошо? — Сережа кивает. Бедра напрягает, старается унять дрожь в коленях, когда Кир еще ближе подвигается, мокрыми пальцами растирает член. Направляет. Давит. Унимает желание толкнуться сразу до упора. Медленно, не торопясь, чуть покачиваясь из стороны в сторону. А когда замирает… — хочу достать членом до твоего сердца, — сбитый шепот у самого уха. От каждого вздоха грудь соприкасается с чужой. Они впервые настолько близко. Кир боится пошевелиться, почти обессилено тычется лбом в чужой. Смотрит. А Сережа смотрит в ответ, задыхаясь от осознания, что это признание… так как он умеет. Тот толкается, прижимается еще сильнее. Пока мальчик обнимает, так же серьезно отвечая, — достань… Мягко касается губ. Мокро языком тычется. Скрип кровати, глухой шлепок. Ладони тянет к ушам. — громко? — по-детски расстроенно. Кир коротко кивает, целует в щеку. А Сережа руки оттягивает, говорит, что сейчас не нужно. — только, пожалуйста, смотри мне в глаза. А мальчик по-другому не хочет. Начинает коротко, лишь слабо подмахивая. Не выскальзывая даже наполовину. Сережа от этого хнычет. Дрожит весь. Старается сделать хоть что-то в ответ. Кир помогает, одной рукой придерживая за бедро, направляет. Рукой, которой до боли, похотливо хватал женщин. Которой ломал кости и не давал шанс хоть на маленький вздох. А сейчас нежно оглаживает Сережу. Хвалит, когда мальчик старательно ведет бедрами вверх. И несдержанный громкий стон. Стоит Киру одним плавным толчком выйти и до упора. И даже после старается еще глубже. Давит бедрами до невозможного. Будто и правда старается достать до сердца, удары которого ощущает своей грудью и кончиками пальцев на коже. И с каждым разом быстрее, чаще, но по-прежнему нежно. Так как можно только с ним. Сережа потерявшись не знает куда деть руки, волосы на затылке путает. И все-таки прикрывает глаза, потому что целовать его сейчас хочется больше. — Кир… — просяще. Почти задыхается, цепляясь крепче. — что такое, сладкий? Все хорошо? А Сережа не знает. После долгого молчания, на полувздохе… — кончи мне прямо в сердце…