Легенда Алой Луны 🌕

Волчица дышала тяжело и медленно. Завалившись набок и высунув язык, она вполглаза следила за детёнышем, беззаботно резвящимся рядышком и шугающим рыжих белок. Холодная земля была совсем сырой от частых дождей. Противная влага насквозь пропитала густую шерсть, тут и там налипли крупные комья грязи, листья и сор. Из ран на теле скупо сочилась кровь. Инстинкт требовал подняться, схватить волчонка и бежать, бежать далеко-далеко, спасать себя и потомство, но последние силы омега потратила на то, чтобы отбиться от погони. Роды начались глубокой ночью и прошли болезненно, но быстро. Вытолкнув из чрева недоношенных щенят, волчица тихо, с сожалением, заскулила, и подняла глаза на старшего сына. На нём же и остановился её последний взгляд. Забеспокоившись, сонный волчонок подполз ближе к матери и осторожно лизнул в морду, после трогая лапкой. Он пробовал делать так ещё и ещё, но волчица не шевелилась. Жалобно тявкнув, малыш встал и оббежал труп по кругу, прикусил мать за хвост, надеясь хоть на какую-то реакцию, но всё было напрасно. Острые ушки напряглись, уловив едва слышимый писк. В удивлении склонив голову вбок, волчонок посмотрел вниз, где лежали в кровавых ошмётках крошечные щенята — его мёртвые братья и сёстры. Три тельца были неподвижны, однако под ними барахтался, возмущённо и с невероятным рвением пробивая себе дорогу в жизнь, ещё один, самый маленький и хрупкий на вид. Старший волчонок заворчал, недоверчиво взирая на старания упрямца, но к его удивлению, слепой мокрый комочек, попискивая и перебирая лапками, всё же добрался до набухшей материнской груди, с жадностью к ней присасываясь. Тело волчицы быстро остыло на ночном ветру. Не наевшийся малыш завозился, дёргая то одну, то другую грудь, не понимая, куда подевалось тёплое и сладкое молоко. Понаблюдав за ним со стороны, старший волчонок обнюхал новорожденного и прихватив за шкирку, оттащил от матери, начисто вылизав мягкую шёрстку. Он и сам был ещё очень мал, но в это мгновенье вдруг очень ясно понял: кроме потерянного, дрожащего от холода младшего брата, жмущегося ближе всем телом, у него больше ничего и никого не осталось. Запрокинув голову, волчонок тонко, тоскливо завыл на полную, кроваво-красную Луну, зловещим знамением застывшую в чёрном небе. Старший нёс малыша, пока, окончательно вымотавшись, не свалился с ног. Рассвет был близок, когда волчата, улёгшись клубочком и уткнув друг в друга мордочки, укрылись от ветра в ямке под корнями большого дерева. Там, по крайней мере, было сухо. Младший то и дело повизгивал и ворочался: он был голоден. Брату с трудом удалось успокоить его и уложить спать. — А дальше? — забеспокоился омега, придвинувшись ближе, — Что было дальше, бабушка? Волчата выжили в лесу? Им помогли? С искренней надеждой во взгляде, юноша доверчиво смотрел на старушку. Отражая огненные вспышки, его карие глаза светились оранжевым, точно два янтарных камушка. Длинные ресницы трепетали, отбрасывая тонкие узоры теней на бледное лицо, с двух сторон красиво обрамлённое чёлкой. На кругленьком аккуратном затылке болтался немного растрёпанный пучок мягких каштановых прядей, подвязанных полоской оленьей кожи. — Конечно, помогли, — кивнула старая омега. Внук счастливо улыбнулся, и на щеках его заиграли ямочки, такие же, как у родственницы, — их нашли и приютили хорошие люди. Дверь старой хижины скрипнула, отворяясь, и снаружи дохнуло холодом. Пламя под небольшим котелком, подвешенным на веточке, отчаянно заметалось. — Сыльги! — прикрикнул вошедший в домик омега, скидывая со спины вязанку, — Подбрось хворост, чего расселся?! Огонь в очаге едва горит! Сыльги моргнул, заторможено осматриваясь, и потянулся к веткам, что добыл брат. — Растяпа! — тот звонко ударил хрупкую ладошку своей, крепкой, шершавой и ледяной после нескольких часов на морозе. Сыльги обиженно взвизгнул, одёргивая руку. — Те, что просохли, возьми! Эти же совсем сырые, я их только принёс! — Тэхён, — мягко улыбнулась бабушка, — не будь так суров с братом… Вздохнув, Тэхён оттолкнул нерасторопного Сыльги и сбросив тяжёлые сапоги вместе с комьями снега, сам двинулся в противоположный угол комнаты к скудной стопке заготовленных ранее дров. — А ты, бабушка, — ответил он строго, сбросив отцовский тулуп из медвежьей шкуры и аккуратно раздувая начавший гаснуть огонь, — не будь с ним слишком мила. В доме почти не осталось хвороста, в такую погоду найти его под сугробами всё труднее. Из-за этого я едва успеваю немного поохотиться до наступления ночи. Сыльги сидит весь день в тепле, так пусть хотя бы за очагом присматривает, раз ничего другого не умеет — но нет же, он и этого делает. Только бездельничает и слушает твои россказни. Они заставляют его верить в сказки, бабушка, они делают его слабым. — Что плохого в том, чтобы быть слабым? — буркнул Сыльги в свою защиту. — В конце концов, я омега. Разобравшись с очагом, Тэхён, стоя на коленях, выпрямил спину и серьёзно взглянул на брата. — Ничего, Сыльги, — произнёс он, махнув небрежно тёмными волосами, норовящими залезть в глаза, — ничего хорошего в том, чтобы быть слабым, нет. Если ты слаб — ты лёгкая добыча, ничего не стоит сломать тебя и растоптать. Если ты слаб — считай, что ты мёртв. — Можно позволить себе проявить слабость, когда есть, кому тебя защитить, — вновь вступилась бабушка за Сыльги. Тэхён перевёл на неё неизменно холодный, острый, как клинок, взгляд, и сжал челюсти. На самом дне его неулыбчивых серых глаз навсегда поселились льдинки, растаять которым было не суждено. — Нас некому защищать, бабушка, кроме нас самих. Ты сама прекрасно понимаешь, я не смогу быть рядом с Сыльги вечно. Придёт день, когда ему потребуется помощь, а я буду слишком далеко, чтобы помочь. На кого же он будет надеяться тогда? Помешав варево в котелке, Тэхён встал и вытащил из охотничьей сумки длинный нож и две мелкие тушки. — Снова белки, — поморщился Сыльги, уставший есть бельчатину каждый день на протяжении месяца. — Зайцы слишком быстрые, за ними не угнаться, — сев на земляной пол, Тэхён принялся свежевать скромную добычу, — и умные, — мрачно добавил он, — я проверял ловушки дважды, все до единой снова оказались пусты. — Раньше мы ели оленину, — с тоской вспомнил брат. — Раньше был жив отец, — нахмурился Тэхён, — и он умел делать стрелы. Если ты научишься делать стрелы, я буду приносить в дом по оленю хоть каждый день. — Почему нельзя просто обернуться разок — и дело с концом?! — продолжал жаловаться Сыльги. — Мы ведь волки. Хищники. Это у нас в крови. — Убери-ка вот это, хищник. — Тэхён бросил на коленки брату тёмно-рыжие шкурки и промыл испачканные в крови ладони в бочонке с талым снегом. — Мясо и внутренности подвесь на крюк за дверью. И потуже привяжи мешок, не то будет, как в прошлый раз, и наша еда опять достанется голодным лисам. Сыльги расстелил шкурки поверх других таких же, и взяв мешочек с бельчатиной, набросил верхнюю одежду, влез в сапоги и шагнул за порог. — Почему нам запрещено обращаться, бабушка? — оставшись с ней наедине, Тэхён повторил вопрос брата. В отличие от Сыльги, спрашивал он не из пустого любопытства. Ещё только декабрь, а добывать пропитание в лесу всё тяжелее с каждым днём, дальше будет только хуже. В эту особенно голодную суровую зиму охота в обличие волков может спасти им жизнь. — Волк одиночка — не волк, — ответила омега, — а уязвимая мишень. Только в стае волк по-настоящему силён, стая — есть его дом, поддержка и опора. Нет стаи — нет ничего. Когда меня не станет, ты возьмёшь брата за руку и поведёшь на запад, через лесное озеро. В десяти днях пути отсюда живёт Великая Западная Стая. Вы объявите их вожаку, что пришли с миром, примкнёте к ним и останетесь там. И только после того, как за спиной будет стоять могущественная стая, готовая разорвать за тебя любого врага, можешь обернуться, не опасаясь за свою жизнь. Ты почувствуешь это, когда придёт время. Обернёшься сейчас — чужие волки мигом учуют, настигнут и уничтожат, не успеешь и глазом моргнуть. Тэхён очистил нож, вытерев лезвие куском грубой ткани, и ловко подбросив, заткнул за пояс. — Так вот, что случилось с отцом? — спросил он, не требуя ответа, который и так был очевиден. — Он не вовремя обернулся? — В хижину, потирая замёрзшие руки, вернулся Сыльги, и Тэхён остановил на нём нечитаемый взгляд. Сыльги высокий, стройный, с мягкими чертами. Миниатюрная и нежная копия отца. — За него, по крайней мере, есть, кому отомстить. — решительно закончил юноша. — Путь мести — это путь гнева, войны и опустошения, — покачала головой бабушка, — когда льются реки крови, непременно страдают и невинные. — Если во имя справедливости мне придётся чем-нибудь пожертвовать, я к этому готов. — Не обещайся заплатить цену, которой не знаешь, — заметила старушка, — она может оказаться слишком высокой. — Разлей похлёбку в плошки, Сыльги. — сказал Тэхён брату, кивнув на котелок, и уселся подле бабушки, ожидая своей порции. — У нас ещё остался барсучий жир? — Сыльги кивнул, — Хорошо, значит натрём им друг друга перед сном. Морозы будут только крепчать. Сейчас никому из нас нельзя болеть. Над разрушенной деревушкой стоял зловонный тёмный дым пожарищ, разъедающий глаза. Плач и стоны раненых альф и взятых силой омег не стихали долгое время. — Что делать с пленными? С сытым удовлетворением в кроваво-коричневых глазах, где не угас ещё огонь неутолимой жажды власти, молодой альфа окинул территории завоёванной стаи — свои новые территории. — Убить всех, — легко решил он судьбу более сотни поверженных оборотней. — Но дети и омеги… — Всех. — вожак повернулся к советнику, с колким прищуром рассматривая чужое лицо. — Если в живых останется хоть один, вместо него умрёшь ты. Южная стая звалась Стаей Речной Долины. Её люди отличались миролюбивым и беззлобным нравом, земли славились плодородием, а в водах водилось много рыбы, что так и манило соседние стаи то и дело совершать нападки на южан. Однако, на этот раз беда пришла, откуда не ждали, — с далёкого севера. Новый вожак, наследник Арана Кровожадного, оказался ещё более безумен, чем его предшественник. Не оставив в чужом селении камня на камне, альфа с безразличием расхаживал между руинами, созерцая казнь невиновных. В скором времени народ Речной Долины был вырезан подчистую, кроме одного-единственного омеги лет десяти, задыхающегося от громких горестных рыданий. — Подведите его ко мне. — приказал вожак северян. — Хочешь жить? — заглянув в напуганные глаза, поинтересовался он. Ребёнок судорожно всхлипнул. — Я оставлю тебя в живых, если скажешь, все ли твои сородичи здесь. — альфа указал на тела, лежащие в ряд. — Посмотри внимательно. Может, кто-то отсутствует? Южанин молчал, с болью разглядывая лица знакомых и друзей, которых потерял навсегда. Советник северного вождя встал рядом. — Не глупи, мальчик, — посоветовал чужак, — они уже мертвы, им нечего терять. А ты ещё можешь себя спасти, начать всё сначала, завести семью, детей… — Здесь все, — тихо выговорил омега. — Подумай ещё раз, — жестокий взгляд вожака буравил насквозь, вселял ужас и останавливал в жилах кровь, — никого не пропустил? — Все, — повторил ребёнок, поднимая на альфу взгляд, полный страха и безбрежной ненависти. — Чонгук! — подбежал к вожаку один из его людей, — Чонгук, сбежала одна беременная омега с малым ребёнком! Соджун и Рейн погонят их на север, беглецам не уйти. Ни один мускул не дрогнул на лице Чонгука. Он испытующе смотрел на южанина, повесившего обречённо голову, лишённого последней надежды спасти кого-то из своих. — Ты солгал, но я не убью тебя, — бесстрастным голосом произнёс вожак. — а заберу с собой в лес и заставлю смотреть, как умирают последние выжившие. Отзови гончих, Намджун, — повернулся он к советнику, — я сам их поймаю. Свяжи мальчишку и проследи за тем, чтобы его глаза всё время были широко распахнуты. Ускользнувшая из-под самого носа врагов омега была опытной и хитрой. Петляя среди деревьев и путая следы, она ушла довольно далеко от селения, прежде чем приняла облик волчицы. Но молодой вожак совсем не спешил, идя за ней сквозь чащу леса. Он наслаждался погоней, дав беглянке фору в пару-тройку часов и был так самоуверен, что даже не стал обращаться. К ужасу пленного омежки, то и дело подталкиваемого советником и шагавшего рядом из последних сил, поздней ночью волчица была найдена мёртвой; её бездыханное тело лежало неподалёку от озера. Как оказалось, омега разродилась, помёт также умер. Чонгук посмотрел вверх. Над его головой висела огромная Луна, по тёмно-золотистой поверхности которой медленно расползалось багровое пятно, словно кто-то пролил кровь. — Двигаемся дальше, — обратился вожак к советнику. Намджун кивнул. Ребёнок, сбежавший из деревни вместе с матерью, исчез. Его и второго, совсем маленького, отыскали под корнями дуба. Сквозь сон волчонок услышал негромкие разговоры. Нехотя разлепив веки, он первым делом посмотрел на сопящего под боком малютку и навострив ушки, с беспокойством уставился вверх, на бледное пятно света. Приближавшиеся к ним люди могли нести с собой что угодно — погибель или помощь. — Здесь! — крикнул северянин, — Нашёл! Топот шагов заставил съёжиться и напрячься. Укрыв собой новорожденного, сонный волчонок оскалил клыки и предупреждающе зарычал, негромко, но уверенно. — Смотри-ка, такой мелкий, а уже зубки показывает! — рассмеялся альфа. — Давай-ка сюда… — он протянул к волчатам руки, но тот, что покрупнее, отчаянно вцепился в холодную ладонь. — Вот чертяга! Ухватив старшего за загривок, его вытащили на свет. Волчонок рычал и брыкался, то и дело скашивая глаза на младшего брата. — Чонгук, они совсем ещё дети, — снова попытался вразумить вожака советник, — слабенькие омежки. Они ничего не сделают. — Слабенькие омежки вырастут однажды в сильных волков, — сощурился альфа, — и захотят отомстить. — Прошу… — десятилетний пленный южанин с размаху упал на колени, опуская голову, — умоляю вас, сохраните им жизнь. Хотя бы одному из них. Убейте меня, я прошу вас… — Это твои братья. — догадался Чонгук, ничуть не удивившись. Его не трогали ни семейная драма, ни храбрость и самоотверженность маленького омеги, у остальных вызвавшие невольное уважение. — Решай, кому из них подарить жизнь, — распорядился он, — а кому — смерть. — достав из ножен клинок, вожак махом перерубил верёвки, стягивавшие запястья мальчика, и вложил рукоять в дрожащую детскую ладонь, предупреждая, — Не сделаешь выбор сам — убью обоих. Обливаясь слезами, омега на негнущихся ногах шагнул к старшему волчонку, удерживаемому советником, и прошептал неслышное: «Прости меня», коротко целуя в лоб. Тот жалостливо заскулил, узнав родного человека. Надёжнее перехватив острый клинок, ребёнок быстро взглянул на альф, понимая, что против них у него нет ни шанса даже с оружием в руках. Он сам вызволил младшенького из ямки под деревом, сам уложил доверчивого малютку на спину, успокаивающе поглаживая. Взмах. Заточенное лезвие стремительно рассекло холодный воздух, со свистом обрушиваясь на крошечное тельце. С начищенного металла, блеснувшего в рассветной полумгле, сползла алая бусина крови, срываясь и впитываясь в землю. Намджун отвернулся, сжав челюсти. Волчонок у него на руках дёрнулся и тонко, протяжно взвыл. Старший омега качнулся, уронив клинок, и осел на пропитанные влагой жухлые листья, бесцветно глядя перед собой. Он не простит себя за содеянное, не простит, и Чонгук, вынудивший ребёнка так поступить, прекрасно это знал. Альфа подошёл ближе. С трупика щенка постепенно сходила шерсть, превращая его в младенца с длинной резаной раной, тянущейся от груди до самого низа живота. Слепые глаза, ещё не видевшие этот мир, были плотно сомкнуты. Маленькая жизнь, начавшаяся под полной Луной, оборвалась на рассвете. Чонгук усмехнулся и мельком взглянул в светлеющее небо, упиваясь злобным торжеством над собственной судьбой.