Сон наизнанку

      Неловкость Эвтиды от падения на Амена быстро захлестнуло волной обиды на Исмана. В его повозке наверняка можно было найти место, но, конечно, лучше ехать в Фивы с напыщенными недоученными лекарями, чем с шезму. Или Реммао: наставник же видел, как девчонку толкают на эшафот, отчего не позвал за собой? Десять часов лицом к лицу с двумя охотниками. Что может пойти не так?       Время тут точно шло не так: замедлилось несправедливо сильно. Зажатая между двумя военными, Эва боялась собственного дыхания, нарочно сдерживая его в грудной клетке. Как будто с воздухом из легких могло вырваться чистосердечное признание. Задержите меня прямо здесь, эпистат!       И так как будто были задержаны: Гермополь еще не скрылся за горизонтом. Может, просто лошади застряли в песках, и они уже битый час копытами вязли в барханах? Эвтида наклонилась вперед, посмотреть вниз, и тут же пожалела. Не потому, что голова закружилась. Потому, что они не барахтались на месте, а с приличной скоростью мчали вперед. И все же, впереди была еще чертова вечность. Будь рядом Дия, за смехом и подколками подруги совсем бы не заметили поездки. А тут… – Вы всегда путешествуете в тишине? – наконец решилась подать голос Эва, когда накручивать себя стало уже невыносимо. За вопросом – как же иначе – последовало молчание. – Красноречивый ответ, -- выдох и усмешка. Как еще реагировать на тяжелый взгляд Амена? Каких только усилий стоило ему перестать пялиться куда-то вперед, чтобы одарить вниманием посмевшую заговорить попутчицу. – Да, – просто ответил Тизиан и растянулся, будто от молчания у него уже затекло тело. – Это наше время, чтобы все обдумать. Когда мы прибываем на место, приходится в основном действовать, а анализировать остается только здесь.       Амен коротко кивнул – согласен. Даже вернулся к сверлению горизонта глазами, посчитав диалог законченным. Терпение у Эвы тоже закончилось: она шумно выдохнула под нос в надежде остудить закипающий мозг и упала на спинку сиденья. Если впереди ее и правда ждало десять чертовых часов глубоких мыслей от эпистата, смысла сидеть стрункой больше не было. – Процитируешь меня в летописи? – Тизиан сдвинулся ближе к краю, давая наконец расслабившейся Эвтиде больше места. Больше свободы. Удивительно, после того, какой скованной ее заставлял чувствовать себя Амен, наконец вдохнуть полной грудью, не боясь не так вздрогнуть, только бы он чего не подумал. – Дадите мне ее спокойно закончить? – какая разная у двух охотников реакция: Тизиан усмехнулся, а Амен попытался что-то считать в голосе Эвы. В ее мимике и в глазах. Но она достаточно шугалась его в Гермополе, чтобы и теперь чего-то бояться. В конце концов, когда мышеловка захлопывается, жертве остается только насладиться сыром в последний раз. Только где в этой повозке сыр? – Планируешь сохранять спокойствие, пока вокруг гуляет хворь? Самонадеянно, – складывалось ощущение, будто Тизиан играет с Эвтидой. Все лучше, чем в тишине прислушиваться к тяжелому дыханию эпистата. Амена. На нем была накидка, спасавшая от жары и света. Над ними – навес, дававший благодатную в такое палящее солнце тень. Но ему все равно словно было больно. Напарник привык игнорировать эту особенность белокожего – забота, да и любое волнение, только ущемляли самолюбие эпистата. Эва же еще не совладала с любопытством, поглядывая временами на то, как хмурятся светлые брови. Оттого она отвечает с задержкой: – Планируете и дальше отвечать вопросом на вопрос? – все же ввязалась в игру. Но поздно – Тизиан только слабо кивнул, отступая от правил: – Нет. Но ты сама понимаешь, в Фивах обещаний лучше не давать. Война с болезнью уносит столько же жизней, сколько с людьми. И не брезгует невинными, легкими сердцами, -- повисшую паузу заполнила только горечь на языке. Эва переживала за Исмана. И, конечно, за себя. Сейчас же стало ясно, что и охотники побаиваются отправляться в пекло. – Умеешь играть в сенет? – Не слишком тут… шатко для фигур? – озадаченность на лице Эвтиды быстро сменилась любопытством. В руках у Тизиана появилась непривычная на вид игральная доска. – Металлическая?       Тот только самодовольно кивнул – так, словно обладает редчайшей реликвией. Расставил фишки по полю, словно маг – они сами занимали свои места и держались ровно, не подскакивая от движения повозки. – Камни из Магнисии. Притягиваются к железу. Уступаю первый ход.       Хотелось бы возразить, что поблажки Эве не нужны, но преподать мужчинам небольшой урок – это девчонке больше по сердцу. Не недооценивайте женщину, иначе в первый же ход она выбросит все четыре игральные кости белой стороной вверх. – Второй ход тоже придется уступить, – повседневно прокомментировала Эва, выводя свои фигуры на поле. Тизиан приглашающе повел рукой: правила есть правила, везение есть везение. Он по-прежнему считал своим главным преимуществом стратегию.       Он знал, как расставить из своих пешек грамотные ловушки, чтобы не позволить противнику добраться до дома Ра-Хорахте, или Восходящего Солнца. Но, пока склад ума охотника заставлял его топтаться вокруг Эвы, она была сосредоточена на прохождении поля. К чему топить оппонента, если он сам выбирает бултыхаться? – Ихраб бейтак, – выругивается Тизиан, когда попадает в собственную ловушку и не может сделать ход. – Хороша, – он мирно опускает на скамью кости, что перемешивал в кулаке, готовясь выкинуть на поле. – Мне остается только просить о реванше. Хотя, – в темных глазах Эвтида разглядела то ли усталость, то ли раздражение. Оно было адресовано не ей.       Девчонка почувствовала: она-то разбудила в охотнике азарт и озорство. Источник накатившего на Тизиана безразличия – это Амен. Из-за спины он наблюдал за игрой – как долго, с самого ее начала? Анализировал ходы Эвы, пытался понять, как она думает? Перекладывал ее выпады на поле на реальную жизнь? Черт. Теперь он хочет сам сыграть. – Я хожу первый, – начинало казаться, что бледное лицо способно выдавать только несколько эмоций: безразличие, оценка и самодовольство. А сейчас – все три выражения в этих поджатых губах.       Эпистат явно примет игру близко к сердцу. И, когда Эве пришло время выбрасывать ходы, ее рука дрогнула. Рядом с этим человеком все везение исчезает. Будто репетиция Суда Анубиса: каждый раз сердце делается таким тяжелым, что нести его в груди становится невыносимо. И все идет не по плану. – У тебя один ход, – вот уж точно не хотелось слышать едких комментариев Амена под руку.       Эва поднимает на него прожигающий взгляд – раз он так боится солнца, то и от света в ее глазах должен отпрянуть. Так ей это виделось, такую силу она вложила в столь незначительный жест. Но эпистат недвижим, только кривит губы в улыбке. Всем кажется, он такой большой, страшный: кантар мышц. Но глаза шезму не подводят: два киккара пустой спеси, один – обмундирования. И все это так давит на бедного, что и улыбки ровной не выходит.       Перед тем, как сделать свой единственный ход в первом кону, Эвтиде приходится сделать глубокий выдох. Жара Египта и противостояния сделала свое дело: девчонка распалилась. Не смогла не отзеркалить отношение Амена к игре. Были свои последствия в том, чтобы вечно копаться в чужих головах: человек становился эмпатичным, даже если оставался ведомым алчными мотивами. Нельзя было не пропустить сквозь себя чужое сновидение, раз уж свои давно исчезли. И жизнь – жизнь тоже приходилось пропускать сквозь себя. Ход. – Ты же смотрел, как я играю, – невозможно было сдержать победную улыбку при взгляде на белеющие губы Амена. Они что, могли стать еще прозрачнее? Такой бледный… откуда взялся? Хотя, кажется, солнце даже через навес и накидку подпалило чувствительную кожу. Вид этот веселил Эвтиду: покрасневший, такой важный, главнокомандующий ведь – а неловко в своей огромной руке Амен перебирал игральные кости, обдумывая шаги. – Знаешь: мне и одного хода хватит, чтобы застать врасплох.       Кажется, фамильярность была лишней. Кажется, это то, чего военные не терпят: вольность. Теперь огонь разгорался в светлых глазах. – Куда наставник водил тебя ночью? – Амен выбрал играть не на поле. Теперь уж он выглядел победителем: сам высокий, так еще и подбородок задрал, что Эва не знала, кому отвечать: ему или выпирающему кадыку.       И все же, собралась. Фыркнула: – В город прибыл кортеж эпистата. Начали писать летопись о столь важном событии. – Отвечай серьезно, Эвтида. Что такого вы делали, что не решилась посвятить нас в подробности? Чего испугалась? – обрубал любую попытку дерзить на корню. Эва сощурила глаза, как шипящая кошка, но пришлось покориться и ответить: – За девчонку испугалась, – нехотя заговорила, словно каждое слово силками вытягивали. И все же, лгала. – Реммао, как заместитель Жреца, ходил ей комнату освещать. Лежит при смерти, надо подготовить душу к путешествию, если не сможет остаться в теле. Как думаете, гурьба мужских голосов после надругательства помогла бы ей прийти в сознание, не сдаться? Все должно быть тихо в этих делах. А я – приглядываюсь. После того, как отучусь на писаря, надо будет выбирать профессию. Описывать похождения военных и бесчисленные смерти от хвори в планы точно не входило. Достаточно подробностей? Чужие скелеты поворошили, принимайся теперь за свои. Бросай кости, я хочу вас обоих обыграть, – завелась так, что сама поверила в то, что говорит. – Кстати, молодцы, что Реммао увезли из Гермополя. Теперь там вообще нет жреца, и, если Азанет умрет…       Думать об этом было скверно. Обвинять охотников в том, что они слишком радикально выполняют свою работу – тоже. Эвтида закусила губу и кивнула: то ли мужчинам, то ли сама себе, в знак примирения. – Разберутся. В Фивах тоже явно ждет немало работы, – закончила она. Теперь глаза ее успокоились, как и исчезла сталь из взгляда Амена: оба смягчились и вернулись к игре. Больше это не похоже на попытку разгадать друг друга: обстоятельства такие, что времени на это у них было куда больше, чем у некоторых. Чем у Азанет. – А для твоего возлюбленного в Фивах не нашлось дела? – поинтересовался Тизиан, до этого предпочитавший не мешать Амену выполнять свою работу: развязывать шезму язык. Среди охотников, должно быть, эпистат слыл проницателем, оттого следить за диалогами – учиться у лучшего. Пусть даже и ремеслу расправы над непокорными. – Жизнь ему дороже, чем я, – Эва скривила лицо, пытаясь выдать расстройство. Пусть притворное – так даже лучше. Враг должен был увидеть, что робостью и хрупкостью девчонку обделили. Попытки запугать ее – пустое дело. – На этом попрошу прекратить допросы. Вы выдернули нас всех из дома не как подозреваемых, а как рабочих. Лекарей и летописцев. Так хоть следуйте своей легенде.       Это была хорошая попытка поставить военных на место. Жалко только, приближенные к Фараону сами выбирали, где оно. Это место. Поэтому, пусть они и замолчали, но мысленные насечки рядом с именем Эвтиды делать не перестали. Пара проколов – и они сложатся в удушающее ожерелье вокруг тонкой шеи. Никаких заказов в Фивах…