Новые горизонты и нити любви

      Там, далеко-далеко за морем и океаном, где на обширных полях пшеницы работали мужчины и женщины, а на лесных полях, полных цветов и деревьев, резвились молодые девчушки и юные парни, наступил праздник Ивана Купала. Этот праздник ждали все, как совсем взрослые люди, так и подростки с детьми. Старшее поколение, смотря на шумную и веселящуюся молодежь, вспоминали свои годы молодости, а юные барышни любили проводить ночь Ивана Купала за гаданиями. Каждая молодая особа прекрасного пола желала знать, когда и за кого она выйдет замуж, или, гадали, какой из дев повезет больше в счастье. Вот и этим вечером, все девушки поселка прихорашивались и одевались, плетя венки и надевая их на свои головы. Мира, единственная дочь обычной крестьянской семьи, тоже спешила к подружкам на берег реки, где готовился костер. Она не была ни высокой, ни низкой девушкой с русыми волосами, миловидными чертами лица, большими глазами цвета зеленого леса и классической формой губ. Стан славянки был облачен в белое платьице, вышитое ей самой некоторыми узорами на рукавах и подоле юбки сарафана. На волосах, туго заплетенных в длинную и толстую косу, доходившую немного ниже лопаток, красовался венок с цветами, еще совсем недавно собранными на лесной поляне вместе с другими девицами-красавицами. — Мира, где ты там копаешься?! — Послышались девичьи голоса снаружи небольшого домика, где и жила Мира со своей семьей — маменькой и папенькой. — Иду, подруженьки! — Отозвалась она из окна, бросая последний взгляд на маленькое прямоугольное зеркальце, висящее на деревянной стене дома. Уже старые на вид родители смотрели на подросшую дочь, которой совсем недавно пошел шестнадцатый годок. — Матушка, папа, я уже пойду. Вода в ведрах есть, каша в котелке сварена, а репа и зелень на столе, позвольте откланяться. — Иди, дочка. — Улыбнулся старик-отец, кивая. — Повеселись от души да отдохни, а о нас с матерью не беспокойся. — И осторожной будь. — Добавила мать семейства, любуясь Мирой. — Знаешь ведь, что в лес далеко заходить нельзя — татары, аль нечисть какая заберет, не дай Господь. — Ай, не каркай, беду накличешь! — Махнул мужчина, посмотрев на жену. — Пусть идет дочка, повеселиться, авось, жениха в дом приведет. Будет сыном мне названным. Пока старики-родители вели перепалку по обыкновению, Мира уже выбежала из горницы и общалась с другими девушками поселка. Каждая из них была одна краше другой — будь то светлые волосы или темные, пышный стан или более стройный, не это было важно. Каждая из девиц была одета в сарафан, вышитый цветочными узорами самой хозяйкой или ее сестрой аль матерью; на голове, словно пышный венец какой барыни, был купальский венок с разнообразием трав и цветов. Повсюду слышался смех, а на берегу широкой реки виднелся будущий костер — юнцы старательно собирали ветки и укладывали их, успевая при этом дурачиться. — Что это у тебя? — Улыбаясь, поинтересовалась Мира, смотря в руки своей близкой подруги, почти что сестры — Даны. — Это мотанка?! Ты сама сделала ее? — Куколка была сделана из травы, и на ее головке также был маленький венок. — Я и для тебя сделала. — Дана достала вторую руку из-за спины, протягивая мотанку подружке. — Ой! Там мальчики костер начинают разводить! — Завизжала светловолосая — Златовласка. — Побежали! — Подхватила вторая, но уже черноволосая красавица — Бояна. Подруженьки взялись за руки и с громким смехом побежали что есть силы на берег. Женщины, что сидели возле своих домов на лавочках, улыбались, глядя на подрастающее и шумное поколение. — А ведь помните, мы такими же были! — Проговорила старушка, сидящая на середине лавки и смотрящая вслед бегущим. — Как время быстро идет.       В это же время, Мира вместе с другими парнями и девушками уже веселилась на песчаном берегу, по дороге сбросив свои маленькие лапти. Когда костер разгорелся ярким пламенем, вокруг него образовалось три хоровода — первый совсем большой, потом средний, а за ним и самый меньший. Мирослава была в среднем круге, одной рукой держась за руку Ярослава, а второй — за Ярополка. Ярослав и Ярополк были братьями. Первый был старше второго на два года, но они очень ладили и часто приходили к Дане и Мире на прогулки, дабы вместе, вчетвером, провести время. По утрам братьев можно было заметить на поле, в полдень уже на речке, а вечером — на одном из дворов с лютней и дудкой в руках. Водя хороводы вокруг ярко горящего костра, который освещал каждое лицо участников празднования Ивана Купала, односельчане стали петь песни и плясать, периодически меняя партнера.

На Ивана, на Купала Красна девица гадала Где мой милый ненаглядный Где ты лада моя Закрывай калитку тихонько Ночью праздник, да какой Слышу песен голос звонкий Над кострами, над рекой Все дороги засветились Это было, не приснилось Купала, Ивана Купала Купала, Ивана Купала Купала, Ивана Купала Купала Эй — эй Купала, Ивана Купала Купала, Ивана Купала Купала, Ивана Купала Купала.

Напевали все хором. Парни, на ходу снимая свои рубахи, прыгали в воду, а девицы умирали со смеху, когда и тех брали на руки и тащили за собой в водоем. Мира, Бояна, Дана и Златовласка вместе со своей сестрой Людмилой, отошли в сторонку, дабы не мешать остальным веселиться и плавать. Люда собрала всех в кружок и с озорным огоньком в глазах, начала говорить. — А давайте сходим к бабке Тамаре, а? Погадаем, на своего суженого-ряженого. — Предложила она, после чего, все девицы, состоящие в разговоре, боязливо переглянулись меж собой. Старуха, или, бабка Тамара жила отдельно от всего села, в лесу, и была колдуньей. Ее побаивались и уважали, и никто не знал, откуда она пришла и сколько ей лет. Тамара лечила от всех недугов, избавлялась от порчи, а могла и наоборот, вызвать какую болезнь у недоброжелателя иль в могилу свести. — Девоньки, не знаю, как вы, а мне боязно идти к ней. — Проговорила Дана, съежившись. — Опасно это, да и стемнело уже почти. — А мне папа с матушкой запретили, не пойду. — Отрицательно качнула головой Мира. — Может, не будем? — Ночь на Ивана Купала лучше из всех подходит для гаданий! Этой ночи еще целый год ждать, если упустим шанс сегодня. — Продолжала подначивать Людмила, а Златовласка ей вторила. — Соглашайтесь! Ничего не случится, мы ведь вместе идем. На том и порешили — Люде и Злате удалось уговорить подружек на поход к бабке Тамаре. Тихо, чтобы никто не заметил их ухода из товарищей и взрослых, компания скрылась с берега водоема, держа путь к лесу, где было так темно, что неприятные мурашки и холодок проходил по спине. Мира, хоть и ослушалась предупреждения родителей, была заинтригована, поэтому страх мало ощущала, но видела их в лицах Даны и Бояны, тихо идущих сразу за ней. Людмила и Златовласка будто не боялись и шли впереди всех, задорно хихикая, пока перед девичьим взором не показалась изба, которая полностью была покрыта темной тенью высоких деревьев, и только из окон виднелся тусклый свет свечей. Они стали переглядываться и шептаться, и уже хотели постучаться в дверцу, как та резко и со скрипом отворилась — Бояна, Дана и Людмила вместе с Златой с визгом бросились в рассыпную вон из леса, а Мира, не успев вовремя среагировать, осталась стоять на месте. На пороге, показалась низкая старушка с седыми волосами, которые прикрывал немного потертый красный платок. На спине Тамары был горб, из-за чего она казалась еще ниже, а мешковатая одежда, увешанная какими-то иголками и одной-единственной брошью, нагоняла жути. — Чаво тебе? — Прохрипела старуха, а Мира молчала, оцепенев. — Погадать пришла? Коль пришла, так заходи. Женщина прошла внутрь своей избушки, оставив дверь открытой, будто приглашая незваную гостью внутрь. — Б-благодарю, бабушка Тамара. — Сглотнув и переступив через порог, проговорила Мирослава, после чего услышала хлопок закрывшейся двери. Тамара медленно плюхнулась на стул, стоящий перед столом, на котором стоял кувшин с водой, пустая и чистая тарелка, возле которой светилось три невысоких свечи. Собственно, вениками, травами и свечами был заставлен весь дом, а в углах виднелась паутина, неизвестно, сколько собирающая там пыль. — И так, — Тамара сложила руки перед собой на столе, пристально смотря на посетительницу. — На что гадать будем? — На… Любовь? — Спросила Мира, чувствуя небольшой дискомфорт, находясь один на один с колдуньей. — Эх, молодежь. — Махнула рукой бабка Тамара, наливая в тарелку кристально-чистой воды из кувшина. — Положи концы своих пальцев в воду и закрой глаза — подумай о чувстве влюбленности, любви. Мира сделала все, как и говорила старуха — ее руки коснулись прохладной воды, а веки закрылись. Какое-то время, девушка не видела ничего кроме тишины, и слышала лишь шепот бабки Тамары, чувствуя кожей, что та водит свечей вокруг тарелки и воск капает на поверхность воды. Постепенно, сознание стало уносить Мирославу куда-то далеко — она видела какие-то странные обрывки, море, а потом, заметила очертания силуэта. Это был высокий, широкоплечий и статный мужской силуэт; у незнакомца были русые волосы и борода, а также, он был одет в синие штаны и рубаху, у которой вверху были расстёгнуты пуговицы. Только успев рассмотреть черты лица незнакомца, девушка будто проснулась ото сна и открыла глаза. Старая колдунья все также сидела напротив, закончив шептать и смотрела на нее пустым взглядом. — Ну, что, увидела своего суженого? — Спросила старая Тамара. Мира неуверенно кивнула. — Далеко он от тебя, не наш. Но, относительно скоро, вы встретитесь, а вот, сколько испытаний выпадет у тебя, ой-ой-ой. Сильная будешь — выдержишь их.       Распрощавшись с ведьмой, Мира, погруженная в мысли, и не заметила, как вышла из леса и ее окружили сбежавшие подружки с расспросами. — Мира! Мира! — Услышала она свое имя, выходя из мыслей. — Что с тобой? Ты пришла сама не своя. — Вы поступили очень некрасиво. — Недовольно пробурчала Мирослава, оглядывая подруг. — Уже поздно, я пойду домой. — Ты что, обиделась на нас? — Когда Мира пошла по дороге домой и сняла венок с головы, Златовласка и Дана, подбежали к ней, останавливая. — Нет. Просто сделала выводы. — Смерила их холодным славянка. Девицы больше не стали задерживать подругу, и та возвратилась домой в расстроенных чувствах — ее оставили одну те, с кем она дружила почти что с самого детства. Пусть они испугались, да, но они даже не потащили ее за собой. Отец с матерью уже спали в комнате, поэтому, чтобы не разбудить их, Мира умостилась на охлажденной печке, оставляя венок висеть у дверей снаружи. Мысли вертелись одна за другой, а из окна все еще виднелся высокий костер, вокруг которого слышалось пение песен и хор женских и мужских голосов. С этими звуками на фоне, красавица-девица постепенно заснула, погружаясь в крепкий и мирный сон. Был трудный день, в добавок еще и это гадание у колдуньи Тамары… Все это очень странно.       Ночь пролетела быстро, почти что незаметно. Красавица-славянка Мира спала больше обычного, ведь и спать легла позднее, а вот ее родители встали как и обычно, довольно рано, но будить не стали — пусть, мол, отдохнёт. Алена, мать Миры, сдоила корову и покормила кур, а Петр, отец семейства, с утра пораньше отправился на огород к остальным, сажать овощи на осенний период. Женщина, выполнив все запланированные работы до завтрака, стала накрывать на стол, постепенно начиная будить славянку-дочь. Мира встала неохотно, но с первого раза, принимаясь помогать матери. — Маменька, Вы могли меня разбудить, и я бы сама со всем справилась. — Сонно зевая, говорила Мира, раскладывая глиняные тарелки да деревянные ложки. — Ты должна была отдохнуть, Мира, не каждый же день тебе работать. И замуж скоро. Он, Ярополк ходит к тебе почти каждый день, а он из семьи не бедной, ему невеста любящая нужна да жена ласковая. — Завела свою шарманку Алена Мстиславовна. — Стал бы приходить видный парень к красивой девице, чтобы просто пообщаться? Нет, конечно. — Маменька, Ярополк, мне как брат, я не вижу в нем своего суженного. — Отмахнулась девушка, вспоминая образ человека, которого показала ей ведьма Тамара. Дальше, они обсуждали всякую мелочь — нужно было подготовиться к осени и зиме, начать колоть дрова, запасаться овощами и прочим. С минуту на минуту ожидали Петра Петровича, дабы вместе с ним приступить к завтраку, а чтобы зря времени не терять, Мирослава села прясть пряжу, а мать ее, шить новую рубаху для мужа и латать свое продырявившееся платье. Какое-то время, на улице было тихо, и только женские голоса с просьбами, и мужские с ответами доносились в светлицу дома. А потом, послышались чьи-то крики и шум копыт. Мира уже было встала с деревянной лавки и, опустив веретено, желая выглянуть в окно, как дверь резко отворилась, ударившись о стену. Алена Мстиславовна вздрогнула, а Мира замерла, увидев отца, который часто дышал и смотрел на них испуганным взглядом. — Татары.! — Только и успел прокричать он, как засвистела стрела, вонзаясь в мужскую спину. Супруга Петра закричала, бросившись к мужу. — Папенька! — Заплакала Мира, падая на колени, краем глаза видя, как мужчины в необычной одежде, завешанные оружием и сидя верхом на лошадях, грабили сельские дома. Женские крики и плачь, и мужские смертельные вздохи смешались в шумную какофонию, а перед глазами была лишь кровь и смерть. Маленьких девочек и совсем молодых девушек излавливали, как антилоп в лесу, связывали и сбрасывали в одну кучу, стариков и старух безжалостно убивали, а юнцов, еще не успевших жизнь повидать, ждала та же участь, что и девиц — невольничий рынок. Алена лила слезы, прижавшись телом к бездыханному мужу, а Мира старалась увести мать обратно в дом, дабы их не заметили. Но было поздно: цепкие глаза набежавших их заметили и мигом оказались у дверей. Что-то, проговорив не по-русски, один из них тут же жестоко расправился с Аленой, которая даже не сопротивлялась, несмотря на крики и слезы бьющейся в руках кочевников. — Пустите меня! Мама, папа! А-а-а! — Кричала и вырывалась Мирослава, царапая ногтями и кусая руки мужчин, связывавших ее по рукам и ногам. С глаз, цвета леса, крупными каплями лились слезы, а сердце болезненно сжималось — ее папеньки и маменьки нет. Их больше нет. Они там, лежат у двери и истекают кровью, а их остекленевшие глаза остаются открытыми, и никто не закроет их. Сколько бы славянка не сопротивлялась, никакая ее мольба и проклены не помогали. Ее, как мешок, бросили к остальным пленницам и больше не смотрели, о чем-то говоря на своем языке. Среди девушек, что были подле Миры, она узнала всех своих подружек и знакомых, не было лишь Даны и Бояны, а повертев головой по сторонам, девица обомлела: они были мертвы. У Даны с затылка, лужицей сочилась кровь, окрашивая изумрудную траву в красный, а неподалеку, лежала Бояна с закатившимися глазами и окровавленным пятном в животе. В груди стало еще больнее, а в горле поселился ком, не давая сил ни говорить, ни кричать. Отчаяние ее парализовало, и лишь безмолвные слезы ручьями катились по щекам и спадали с подбородка на грязное платье.       Всех пленников и пленниц связали по рукам, заставив пешком идти аж до моря, а деревню подожгли. Дом за домом, забор за забором, труп за трупом зажигались и горели, пока не оставался лишь пепел. По дороге до моря, те, кто падал — убивали и оставляли лежать где-то в кустах холодный труп, а те, кто дошел до пиратского корабля, погрузили и заперли в трюме, где были еще девушки в простых и порванных кусках ткани, платьем это попросту не назовешь. Все они были разные, говорили по-другому, но в основном молчали и по-волчьи глазели друг на друга. Грязные, напуганные, голодные девицы, не знающие, что ждет их там, в неведомых краях, тихо сидели на своих местах, пока корабль покачивался по морским волнам в известном всем направлении — Стамбул. Самое сердце турецкого мира, столица империи Османов, ставшей таковой еще при султане Мехмеде II.

*** Стамбул, дворец Топкапы. Гарем султана Мурада IV Кровавого. ***

      Грязные девушки с жалким видом стояли в ряд в ташлыке, а перед ними ходила женщина в закрытом синем платье, невысоком хотозе и вуали на голове. У незнакомки были темно-каштановые волосы и зеленовато-серые глаза. Ее осанка была правильной, голова гордо поднята, а руки же держались за спиной. Возле нее, были и еще две женщины, но они, судя по всему, имели статус ниже, чем первая. Мира была среди этих девушек — славянка исхудала за этот месяц и разлучилась еще на невольничьем рынке со всеми, кого знала. Теперь, она точно была одна, в этом ей незнакомом и жестоком мире султанского гарема. Ее глаза сияли, как и прежде, но все же огонек был не таким ярким, как тогда, когда она была у себя на родине, в окружении любящих родителей и подруг. Незнакомка начала что-то говорить, но Мире удалось разобрать лишь пару слов: находясь на корабле немного больше месяца, она слышала разговоры своих пленителей и смогла запомнить совсем немного. Впрочем, хатун сказала то, что и так было понятно: они теперь джарийе при султанском гареме, рабыни властелина мира, султана Мурада Хана Хазретлери. Им было приказано отправляться в баню, помыться и пройти осмотр у лекарей. Хамам, кажется, так называлась здесь баня, был просторным и весьма красивым — стены и пол из чистого мрамора, золотые подсвечники и серебряные ковши для набирания воды. Также имелись ванны и даже бассейн, но они предназначались для госпожей и тех девушек, которые идут в покои Повелителя. Отобранных новеньких рабынь выставили в ряд, и двое женщин лекарей стали осматривать их с ног до головы, также проверяя их женское здоровье. Процедура была не из приятных, поэтому Мирослава не сразу давалась в руки лекарей, испытывая страх и неловкость раздвигать ноги в присутствии стольких людей, пусть и девушек. — Успокойся же ты! — Неожиданно, Мира услышала родную речь из уст лекарки, что осматривала ее. Было понятно, что на русском та говорила последний раз очень давно и почти не помнила родной речи, но заговорила со славянкой. — Я только осматрю тебя, и ничего больше. Кричать незачем. — Мне больно и страшно. — Тихо прошептала Мира, поддаваясь. После того, как всех девушек осмотрели, им дали время вымыться и выдали полотенца. «Что же мне теперь делать?» — обливаясь водой, размышляла девушка. — «Дороги назад отсюда нет, я никого не знаю, родителей…» — Она сглотнула, и сердце внутри сжалось. — «Их тоже нет, и никто не придет спасать меня. Я не знаю ни языка, ничегошеньки, а других вариантов, как учиться, больше нет». Славянке выдали простенькое платье серо-голубого оттенка с просторными и летящими рукавами. Русые волосы Мира убрала в затейливую косу, и только пряди челки выбивалась из прически. Выходили пленницы из бани ровно также, как и заходили — одна за другой, будто гуськом, ожидая, пока одна из главных женщин проведет их обратно в гарем. — Итак девушки, сегодня никаких дел у вас нет, — говорила Лалезар-калфа на турецком. — Привыкните и расположитесь в гареме, а завтра… Завтра начнутся уроки. Все меня поняли? — Не многие девушки кивнули, смутно понимая иную речь, а другие лишь попереглядывались, но повторили за первыми, чтобы не выделяться. Мира, когда остальные рабыни разбрелись по гарему, огляделась вокруг: девушки в сказочно красивых платьях и затейливыми прическами, привлекающих взор,;жемчужные улыбки и красивый смех. Красавицы джарийе были будто куклами с витрин, особенно если посмотреть на их фарфоровую, почти бледную кожу. «Они ведь на солнце долго не бывают, наверное» — подумала славянка, медленно передвигаясь к мягким диванчикам, которые пустовали почти прямо возле дверей, выходящих из гарема на небольшой дворик, из которого можно было увидеть клочок неба и солнца. Смотря на открытые двери, у которых не было даже охраны, свободолюбивая Мирослава решила попытаться выйти, чтобы не сидеть на одном месте. Как ни странно, ее никто не стал останавливать, ее будто не существовало. «Красивая клетка из мрамора и золота» — промелькнула грустная мысль у Миры, когда она остановилась в нескольких шагах от выхода из гарема. Посмотрев наверх, она увидела лишь маленький клочок неба без солнца и облаков. Краем глаза она заметила чью-то фигуру, стоящую на балконе. Это было трое женщин. Одна была уже пожилой, но выглядела величественно и даже угрожающе: высокая корона, красное платье, вышитое красивыми золотыми узорами, а на грудь спадала шаль. Вторая была совсем молоденькой девушкой с каштановыми волосами и карими глазами, возможно, на год или два старше самой Миры, и у нее виднелся округленный беременный животик. Ну а третьей была Лалезар-калфа, та самая, которая принимала новеньких рабынь.Женщина с высокой короной смотрела на одалиску, будто задумавшись о чем-то, и от ее взгляда, славянской красавице стало не по себе, поэтому она поспешно юркнула обратно в гарем, избегая взгляда величественной. «Она, наверное, королева здесь» — сообразила Мира, но уже было поздно. — «Я ей даже не поклонилась, нужно исправить это». Девица решительно вышла из гарема и посмотрела туда, где до сих пор стояла троица женщин, и, посмотрев в глаза самой старшей из них, поклонилась, как умела. Мира скрылась за дверью гарема вновь, и больше не выходила, тихо сидя на мягких диванчиках. — Лалезар, — заговорила темноволосая женщина, посмотрев на калфу. — Кто эта хатун? — Ее зовут Мира, славянская рабыня из тех, что сегодня утром привезли, Кесем Султан. — Славянка? — Удивилась Валиде Кесем Султан. — Ни одна хатун из русских земель не была привезена в гарем, как эту сюда купили? Они больно буйные, гарем всколыхнется. — Госпожа, она подходит по всем параметрам гарема и здоровье у нее отменное, вот и купили. К тому же, — Лалезар-калфа выдержала паузу, смотря на Миру, сидящую на диванчике и разглядывающую ташлык. — Русинки плодовиты и красивы, чем и славятся в наших краях. Беременная фаворитка султана — Айше-хатун, все это время стояла подле свекрови, поглаживая свой животик, внимательно слушала разговор калфы и Валиде. Албанка очень любила султана, а султан смотрел лишь на нее, к тому же, Кесем Султан пеклась о пока что единственной невестке, ни в чём той не отказывая. Икбал не придала особого значения словам женщин. — Валиде Султан, позвольте откланяться. — Медленно поклонилась Айше, придерживая живот. — Иди, дочка, отдыхай. — Благосклонно кивнула супруга покойного султана Ахмеда I. И албанка вернулась в свои покои, с улыбкой и теплотой в сердце, продолжая молиться Аллаху и поглаживать свой живот, где уже подрастал ребенок.

***

      Рабынь в ташлыке разбудили очень рано — им нужно было застелить постели, позавтракать и идти на учебу, а после их ждала работа по дворцу — вымыть полы, прибраться в покоях, помочь госпожам и еще много других обязанностей. Каждой новенькой джарийе выдали карандаши и тетради, отводя в класс, где их ждала калфа, которая отвечала за образование рабынь. По сути, гарем был пансионом для девочек — его обитательницы получали образование, жалование, крышу над головой и пищу. Проще говоря все, что было нужно, а бонусом была возможность попасть в покои султана и стать его фавориткой, а если посчастливится, то и матерью наследника или принцессы.       Поначалу, славянке было очень трудно понимать, что от нее хотят и говорят, но в течение времени, становилось в разы легче. Их учили турецкому языку и письму, рассказывали, как правильно вести беседу и ублажать мужчину. Присутствовали уроки танцев и музыки — Мирослава очень хорошо пела, поэтому последние два предмета ей давались очень легко. Особенно, больше всего, ее привлекла арфа. По вечерам, когда все уже возвращались в гарем, а класс оставался пустым, славянская рабыня забегала туда и училась играть на арфе мелодии под песни ее родины, дабы не забывать то место, где она росла, испытывала и радости, и печали.       Так пролетело немного больше месяца, возможно два. Дни за днем проходили однотонно, и только музыка да пение спасали скучные и трудные будни Миры. Уроки были сложными и просто так не давались, но девушке удалось научиться говорить на турецком, хоть и недостаточно хорошо. Ее понимали, и этого было вполне достаточно. Утром, когда месяц назад прибывшие наложницы уже привели себя в порядок и позавтракали, Лалезар-калфа выстроила их в шеренгу, осматривая каждую. — Вы все уже пробыли достаточное время в гареме и пора бы сменить каждой из вас имя, а после принять ислам. — Начала говорить женщина. — С новым именем и верой, вы забудете о своем доме и начнете жить новую жизнь — таковы порядки. Она, вместе с еще одной калфой стала идти по ряду давая имя каждой из рабынь, после чего, джарийе целовала руку. Бедирниса, Затийе, Гюлер, Дамла — разнообразие имен было огромным, и Мира не переставала удивляться, как калфы и остальные запоминают всех обитательниц гарема. Очередь дошла и до самой Мирославы — Лалезар-калфа окинула ее взглядом и молвила: — Твое имя отныне Афитаб, что значит дневной свет, очаровательное и светлое лицо. Запомнила? Афитаб. — Нет! Мое имя — воспоминания о моем доме! Вы хотеть отобрать и его? — Воспротивилась славянка, гордо задрав подбородок. — Мира — имя, которое мне дать мама и папа. — Я что тебе сказала — о доме забудь! Ты в гареме самого османского султана, здесь с тобой никто сюсюкаться не станет, Афитаб-хатун. — Подчеркивая новое имя хатун, произнесла Лалезар-калфа, немного повысив голос. Когда служительница гарема была готова выйти из гарема, она неожиданно поклонилась, посмотрев вверх. — Кланяйтесь, живо! — Прошипела она, и все быстренько склонились, даже не поняв, почему. Афитаб же, не сразу смекнула выполнить указ и посмотрела туда, куда смотрела раньше Лалезар-калфа. Она подняла голову и увидела стоящего на балконе смутно знакомого мужчину с русыми волосами, такой же растительностью на лице в синем дорогом кафтане с золотыми узорами, под которым была немного светлее рубаха и штаны в тон кафтану. На его пальце был массивный перстень с огромным изумрудом, а в зеленоватых глазах усталость и заинтересованность. Красивый и статный незнакомец смотрел на Миру, точнее Афитаб, будто чего-то ожидая от нее. «Это ведь… Он» — в голове пронеслись воспоминания о купальском предсказании от бабки Тамары. Афитаб совсем позабыла о нем, ведь столько всего произошло. — «Неужели, моя судьба — сам султан?». — Догадалась русинка. — «Это ведь из-за него я попала сюда, для него меня и всех остальных привезли сюда». — Закипала девушка.       Смахнув волосы с плеча, и сделав небрежный поклон, Афитаб-хатун поспешно отошла вглубь ташлыка, где ее не было видно взору грозного падишаха и уселась на тахту. Этот поступок лишь позабавил и удивил Мурада — он лишь незаметно усмехнулся и про себя рассмеялся, запомнив славянку. Вскоре, падишах скрылся за поворотом коридора, а Лалезар-калфа принялась отчитывать Афитаб, которая, проявила неуважение к представителю династии, к самому султану. — Как ты только осмелилась на такое?! — Причитала Лалезар. — Благодари Аллаха, что Повелитель проигнорировал твой поступок, иначе выдрали бы тебя плетьми и фалаку добавили! Останешься без обеда и ужина сегодня. — Многое пережила, и это выдержу. — Чтобы больше не злить главную калфу, прошептала про себя Афитаб, скрестив руки на груди.

*** Сад. ***

      После обеда, когда все дела и уроки были сделаны, красавиц вывели на улицу, дабы те не чахли в стенах дворца и имели возможность наслаждаться отдыхом и свежим воздухом. Дворцовый парк был прекрасен — разнообразие цветов и зелени, пышных, аккуратно обрезанных садовниками кустарники. Папоротники и высокие деревья дополняли красоту сада и давали некую тень. Пока девушки бегали, играя в догонялки между собой, просто ходили по дорожкам и сплетничали, Афитаб расположилась у дерева, которое росло неподалеку от небольшого искусственного бассейна, обустроенного в виде водоема, в котором росли кувшинки. Славянка сидела в тени дерева, поглаживая гладкую и чистую воду фонтана, лишь едва касаясь кончиками пальцев листьев кувшинок. Девушке не хотелось бегать и резвиться с остальными, и по непонятным причинам ее мысли не покидал молодой султан — ее судьба, если верить предсказанию бабки Тамары. Сидя на траве и сложив руки на колени, Афитаб посмотрела на небо сквозь ветви высокого дерева и из ее губ полилась песня, словно плавно бегущий ручеек или теплый ветерок:

Лишь только занялась заря, Как солнце вверх взошло горя, И осветило земной круг, Пошла пастушка со стадом в луг ‎К потоку чистых вод. В нём виден был на дне песок, Понравился ей струй тех ток, Раздевшись, стала мыться в нем, Невидима, нага никем ‎Плескалася водой…

— Пела она, и ее песня разносилась почти по всему саду. На лице играла легкая улыбка, а в глазах виднелся свет.

*** Веранда султана Мурада Хана Хазретлери. ***

      Мурад стоял на веранде, положив руки на мраморные перила, и устремлял свой взор на раскинувшийся широкой синей лентой Босфор. Силахтар-ага стоял неподалеку, сложив руки у таза и слегка наклонив голову. Легкий ветерок шевелил русые волосы падишаха и доносил до ушей женское пение на неизвестном Мураду языке. Мужчина стал всматриваться в сад, откуда доносилось чудесное пение, дабы посмотреть на обладательницу голоса. И вот, наконец, он увидел красавицу-славянку, сидевшую на траве в салатовом простеньком платье и вуали, закрепленной маленькой заколкой. «Афитаб….» — всплыло в памяти имя одалиски, когда глаза любовались открывавшейся картиной. — Повелитель? — Силахтар заметил полуулыбку на лице султана Мурада, смотревшего куда-то вниз. — Прекрасно поет, верно, Силахтар? — Да, мой Повелитель, очень. Вам нравится? Передать Валиде Кёсем Султан, что Вы бы хотели видеть эту хатун сегодня вечером? — Нет, не нужно, Силахтар-ага, дел очень много. Нет времени. — Бросив последний взгляд на наложницу, произнес Мурад Хан и, отойдя от перил, отправился обратно в покои.       Пока падишах смотрел на юницу, Афитаб видела и чувствовала на себе его взгляд, на секунду, и, как ни странно, ей это нравилось. «Любопытно, он посмотрит на меня, или, мы встретимся еще раз?» — спросила славянка у себя, поднимаясь с земли и возвращаясь в гарем, ведь уже вышло время пребывания в саду на сегодня.

***

      Следующим днем, Афитаб было поручено вымыть и прибрать покои, ведь во дворец вскоре должна была приехать сестра султана Мурада — Гевхерхан Султан вместе со своим маленьким сыном, султанзаде Селимом. Одалиска немного огорчилась, что ей придется пропустить уроки и она может отстать ото всех остальных учениц, но делать было нечего — взяв все необходимое, ее отвели к просторным и светлым покоям с огромной кроватью, которую украшал красный балдахин. Здесь была даже веранда, шкафы и тумбы, столы и резные стулья, диваны располагались у стены и окон, а мягкие подушки лежали на полу перед хонтахтой. Покои Гевхерхан Султан доверили славянке, а покои для султанзаде еще одной девушке, по имени Дамла, тоже навороченной. Девушки особо не общались, так что, то, что их назначили по отдельности даже радовало Афитаб. Девице было не привыкать к уборке, ведь она всегда проводила ее у себя на родине и держала дом в чистоте, поэтому сразу же принялась за работу, взяв тряпки и веник в руки. — Чем раньше начну, тем скорее закончу. — Выдохнула джарийе, начиная протирать полки тумб и шкафов, на которых стояли предметы обихода, интерьера и книги. Книги были самими разными — на турецком, арабском и даже на персидском языках; их обложки были украшены золотом и являлись цветными, привлекая глаз. В особенности, красивым был Коран: дорогая зеленая обложка, усыпанная драгоценными камнями на уголках, а листы, на которых были написаны молитвы, были чисто-белыми. Афитаб, хоть ничего и не понимала, не умела пока читать, но взяла в руки одну из книг и пролистнула несколько страниц — судя по встречающимся картинкам, это был сборник поэзии. — Афитаб-хатун, что ты застыла и стоишь на месте? — Славянка вздрогнула, когда услышал голос Лалезар-хатун за спиной. — Не трогай вещи султанши и занимайся своим делом. К вечеру покои должны блистать, и ни одна пылинка не должна летать в воздухе. — Простить меня, Лалезар-калфа. — Недовольно, но покорно ответила Афитаб, аккуратно возвращая книгу на ее место. — Я хорошо убирать и к вечер будет все готово. Калфа кивнула и оставила наложницу одну, и та продолжила свою работу. Чтобы не было скучно во время поставленных обязанностей, русинка-джарийе стала петь песенки, в которые входили число тех, что пела ей мать. Так, было гораздо легче и веселее, что уже к обеду, комната была почти готова, оставалось лишь вымыть пол, проветрить комнату, поставить в вазу свежие цветы и выбить ковры. Сидя на коленках и вымывая каждый сантиметр пола, Афитаб чувствовала голод и усталость, но продолжала уборку и пение.       Султан Мурад Хан шел в это время из покоев величественной матери — Валиде-регента Кесем Султан. Молодой падишах хотел самостоятельно управлять страной, и не раз разговаривал с матерью на эту тему, но Кесем Султан оставалась у власти, не слушая просьб сына-Повелителя. Мурад уже смирился с тем, что Великая мать не дает ему всей власти, но искренне надеялся и верил, что рано или поздно она откажется от регентства. Проходя мимо одних из покоев, у которых были приоткрыты двери, мужчина услышал уже знакомый голос и иностранное пение. Заглянув в проем приоткрытой двери, Мурад улыбнулся: Афитаб сидела на коленках и, выкручивая тряпку в ведро, напевала песню, погруженная в свои мысли. У коридора послышались шаги и за поворотом, показалась Лалезар-калфа. Женщина поклонилась султану, только увидев его. — Повелитель. — Поприветствовала она Мурада Хана. — Лалезар-калфа, подготовьте эту хатун к сегодняшнему вечеру, я желаю, чтобы она пела для меня. — Приказал он, кивнув в сторону убирающей Афитаб. — Повелитель, простите, но Афитаб-хатун вовсе не образована и не всегда держит язык за зубами. — Попыталась отговорить Лалезар, султана Мурада, но тот посмотрел на нее тяжелым, не терпящим отговорам, взглядом. — Как прикажите, султан. Мужчина направился далее, предвкушая вечернюю встречу с запавшей в мысли хатун, пока Лалезар не знала, что и делать. Вернее знала, но боялась, что одалиска поднимет шум и не сносить никому голов тогда. — Афитаб-хатун, поднимайся и откладывай свою работу. — Произнесла служительница гарема, входя в покои. — Но я еще не закончила. — Заметила Афитаб, все же откладывая тряпку. — За тебя закончит другая девушка, а тебе улыбнулась удача — Повелитель пожелал, дабы ты явилась вечером в его покои. — Повелитель…?       На удивление Лалезар, девушка не перечила и по виду, даже обрадовалась, что султан выбрал ее и вызвал к себе. Счастливицу отвели в хамам, поставив в пример остальным, мол, только недавно прибыла в гарем, а уже сегодня пройдет по золотому пути. Наложницу раздели и еще раз осмотрели, тщательно проверяя, не больна ли чем красавица и можно ли ей посетить султана, как тот того желает. После осмотра, Афитаб провели болезненную процедуру — депиляцию всего тела, а уж после, усадили в ванну и стали натирать женскую кожу так, чтобы та сияла и была мягкой да гладкой. Втирали и ароматные масла, на волосы наносили маски из глины, как и на лицо, только из целебных трав. Славянке, звавшейся раньше Мирой, безусловно, было приятно получать процедуры, которые не дозволены простым рабыням, но ее одолевал страх перед походом к Повелителю в покои. «Бабка Тамара говорила, что тот, кого я видела, моя судьба и им оказался сам падишах» — размышляла Афитаб, пока девушки делали ей массаж тела. — «Повелитель красив, но поговаривают, жесток, чего не скажешь о его взгляде, устремленном на меня. Смогу ли я полюбить его, а он — меня?». — Когда войдешь в покои, поклонись, не смотря на Повелителя. — Наставляла Лалезар-калфа, пока избранную наряжали в красивое платье из дорогой ткани. — Наш султан пожелал, дабы ты сначала пела для него — в покоях уже стоит арфа и разложены подушки для тебя. Коли понравишься ему — проведешь ночь, а если же нет — вернешься в гарем такой, какой и выходила из него. У тебя больше не будет возможности попасть на хальвет к падишаху, и ты станешь простой служанкой. Афитаб молчаливо кивнула и повернулась лицом к зеркалу, когда служанки закончили ее макияж и нанесли на шею и груди духи. Ее тело обвивала приятная на ощупь ткань мятно-бирюзового оттенка с воздушными рукавами и довольно большим вырезом на груди. С ее ушей свисали изящные сережки, а волосы были заплетены в необычную прическу — они были убраны наверх, и только некоторые локоны завитками свисали с объемного пучка. Кроме серег, Афитаб на шею опустили простенький, но драгоценный кулон, и только после этого нанесли духи на грудь, шею и кожу за ушком. — Лалезар-калфа, — Хюмашах-хатун поклонилась, отойдя от одалиски и обратившись к управительнице гаремом. — Афитаб-хатун уже готова. — Прекрасно. — Кивнула Лалезар, окинув взглядом наложницу-славянку и довольно улыбнувшись.

*** Покои султана Мурада Хана Хазретлери. ***

      В султанских покоях также шли приготовления к ночи: по уголкам расставлялись благовония, взбивались подушки и раскладывалась тахта. Слуги внесли арфу для избранной султаном одалиски, установив ее немного дальше правительской постели, которая была устелена мягкой простынью черного цвета, вышитая по бокам золотом, собственно, как и покрывало с одеялом и подушками. Повелитель стоял у зеркала, которое держал евнух, пока другие слуги подавали халат и рубаху со штанами. Широкая грудь была приоткрыта, ведь рубаха застегивалась далеко не до конца — мужчина, как казалось слугам, внимательно следил за происходящим и разглядывал себя со всех сторон, но его мысли были заняты совсем другим. Мурад давно не принимал у себя наложниц, и лишь Айше скрашивала вечера, развеивая его трудные будни. Албанка давно была в гареме и обучилась всему, поэтому завести беседу с падишахом могла легко, как и доставить удовольствие. А ту, что падишах увидел в гареме, Афитаб, была совсем иной, да и русинок в гарем совсем не привозили после появления в истории такой фигуры, как Хюррем Султан. Своевольный взгляд, чудесный голос, необычная для этих земель внешность и трудолюбие — соединялись в этом юном создании. Мурад усмехнулся своим мыслям, отпуская слуг, ведь гостья уже должна была ждать приглашения за дверьми. Слуги удалились, а двери открылись, и в покои тихой поступью вошла нарядно одетая девушка, которая стала только краше в этих одеяниях, по сравнению с одеянием служанки.       Афитаб прошла в покои и поклонилась, как ей и было велено, но не стала опускать взгляд, смотря точно на Мурада, точнее, на его зеленоватые глаза. «Страшно» — подумала она, приближаясь к мужчине и садясь на колени, целуя подол халата. Мурад не успел коснуться наложницы, разрешая той встать, как она сделала это сама. — Повелитель, — молвила она, пока падишах находился в неком удивлении. — Вы желать, чтобы я спела Вам, что бы Вы хотели услышать? — Все, что угодно. Выбор я предоставляю тебе. — Улыбнулся мужчина, подойдя и присев на разложенную для него тахту возле арфы. Султан Мурад кивнул Афитаб в сторону инструмента, и она расположилась возле него, заметив широкий шкаф с книгами возле рабочего стола Повелителя. «Сколько их у него» — вновь подумала славянка, принимая нужную позу и приготовившись играть. Ее пальцы мастерски стали перебирать струны и по огромной комнате полилась музыка, но неожиданно, Мурад Хан остановил ее и молвил: — Нет. Не нужно петь и играть то, чему тебя научили в гареме, пой и играй то, чему тебя научили на родине. — Но я не смогу перевести песни на Ваш язык. — Вскинула тонкие брови джарийе. — И не нужно, не смотря на каком языке ты будешь петь, голос будет одним. Афитаб вздохнула, собираясь с мыслями, начиная сосредоточенно подбирать ноты и перебирать струны инструмента. После недолгого вступления, девушка набрала воздуха в грудь и из ее уст полилась песня, разносившаяся по султанским покоям и за их пределы. Славянка была сосредоточена и следила за своими пальцами и движениями, пока турецкий султан разглядывал черты ее лица и тела, будто стараясь запомнить их. После чего пытался ловить взгляд открытых глаз, в которых светился огонек, добившись своей цели. — Но сколько и хотела ту мысль переменить, в кого она влюбилась, нельзя было забыть…. — Начала допевать куплет Афитаб, и когда песнь подошла к концу, вокруг воцарилась тишина. — Из тех голосов, что я слышал ранее, ни один не сравнится с твоим, Мира. — Нарушив молчание, произнес Мурад Хан, продолжая держать зрительный контакт с Афитаб. — О чем была песня? — О том, что пишут поэты в своих стихах, а музыканты слагают песни. Я уверена, — русинка посмотрела в сторону книжного шкафа. — Что на одной из полок Вашего шкафа есть хотя бы несколько книг, посвященных этому чувству. Ожидаемо, что я пела именно о любви, не так ли? — «Он помнит мое прежнее имя, я даже удивлена». Девушка встала с тахты и проплыла к полкам с книгами, рассматривая их, пока мужской взгляд скользил лишь по ней одной. Хоть Афитаб и не могла читать, но она взяла одну из книг с зеленой обложкой и не ошиблась — стихи. Мурад подошел к наложнице, и она оказалась зажата между ним и шкафом. — Что здесь написать? — Это рубаи Омара Хайяма. Хочешь почитать? — Я еще не умею читать на турецком. — Вздохнув, ответила Афитаб. — Возможно, мне почитаете Вы, султан Мурад? Мурад усмехнулся, беря в руки выбранную наложницей книгу. Он аккуратно подвел ее к тахте, где они сидели, и усадил рядом с собой. Рука падишаха была теплой, а бархатистый голос будто заманивал и ласкал слух. Пока Мурад читал Афитаб, славянка рассматривала его лицо, глаза, губы, волосы. На его зеленоватые глаза спадали волосы, и девушке захотелось убрать — как только она протянула руку, чтобы сделать это, как Мурад резко схватил и сжал ее запястье, что Афитаб ахнула от неожиданности. — Я не хотела причинить неудобство. — Пролепетала русинка, смотря мужчине в глаза и чувствуя, как схватка ослабевает, и становиться мягче. — «Я слышала, он прошел нелегкие времена и такая реакция ожидаема, наверное». — Вы были сосредоточены, а волосы спадали на лицо, мне показалось, они могут мешать Вам, султан Мурад. — Просто Мурад, без официоза. — Произнес падишах, отпуская женскую руку и чувствуя, что его сердце колотиться внутри. — Я ведь всего лишь наложница, а Вы — Повелитель мира, как я смею обращаться к Вам просто по имени? — Усмехнувшись, спросила Афитаб. — Если бы ты была простой наложницей, то мы бы явно не сидели на тахте и читали книги в первую же встречу. — Ухмыльнулся в ответ Мурад Хан. — Тот взгляд, что ты бросила на меня в гареме тогда и в саду мимолетно, все никак не могу понять, почему не выходит из мыслей взор твой и лик. — Еще немного, и ты сможешь стать поэтом. — Добродушно рассмеялась девушка, после чего замолчала. — Я слышала, что ты жесток и не проявляешь милосердия ни к кому, почему? Сейчас ты совсем другой, так, какой ты настоящий? — Если я не буду держать государство в своих руках, то оно потерпит крах, иначе нельзя. — Мурад провел рукой по щеке Афитаб, а она прислонилась к его ладони, словно маленькая птичка, ищущая укрытия и тепла. Красавица-одалиска положила свою маленькую, по сравнению с рукой султана, руку на его пальцы, нежно прикасаясь к ним. — Ты спросила, какой я настоящий, — выдерживая паузу, продолжил падишах, все еще держа свою руку у женского лица. — Я уже не знаю, какой я на самом деле, и тебе самой придется узнать это. — Пока что, я видеть лишь хорошее, и это нисколько не льстивость иль лицемерие. — Даже если бы это было не так, я бы поверил, — усмехнулся в ответ султан Мурад. — Тебе сложно не поверить — ангельский лик все исправляет.       Они сидели молча, держась за руки, и в какой-то миг могло показаться, что перед глазами не два человека, а хорошая работа архитектора, который мастерски изобразил чувство понимания и любви с первого взгляда в обыкновенной статуе, вылитой из железа. Славянка Мира, пройдя испытание в лице смерти всех родных и разлуки со знакомыми, а после терпя тяготы живого рынка, обрела новый дом, имя и человека, которого выбрало ее сердце, даже не заметив этого. А султан Мурад после угрозы смерти, восстаний, крови и не признания, как полноценного правителя, обрел свой райский уголок, в котором его сердце могло трепетать и показывать свою добрую сторону, а душа и мысли отдыхать от переживаний, наслаждаясь проявлением настоящей и чистой любви к кому-то, и получая то же самое взамен.       Возможно, стоит верить в чудеса, судьбу и праздничные гадания? Особенно, если эти гадания происходят в праздник Ивана Купала — никто ведь не знает, чем и как они закончатся.