Новые горизонты и нити любви

      Вот уж три года минуло с того дня, как султан Сулейман Великолепный, властелин огромнейшей державы, назначил своего старшего наследника, шехзаде Мустафу Хазретлери, губернатором главного санджака — Манисы. Город был окружен отвесными скалами, широкими и густыми лесами, в которых водилось множество животных и располагались маленькие речки и озера. Здешний главный дворец, в котором проживал сын султана и его мать Махидевран, почти ничем не отличался от Топкапы — роскошный, огромный, окруженный прекраснейшим садом с фонтанами и беседкой. Горожане буквально боготворили санджак-бея — хвалили его, молились на его имя; да и паши были довольны, ведь шехзаде всегда вовремя все дела заканчивал, поэтому лалы могли передавать отчеты султану срок в срок.       Шехзаде Мустафа, Ташлыджалы и некоторая охрана, облачившись в простолюдинов, прогуливались по городу. По улицам ходили горожане, зарабатывая себе на жизнь работой — торговлей, ремеслом, молитвами, и даже женщины могли найти себе дело, приносящее им пусть и маленький, но доход, которого хватало на пропитание. Ярко светило солнце и его лучи касались лиц людей, освещая их — на некоторых светилась радость, на других серьезность и сосредоточенность, а третьи были чем-то опечалены. — Яхья, на сегодня у меня больше нет никаких дел? — Спросил Мустафа, оглядывая округу. Шехзаде уже не был тем неопытным юнцом и подростком, коим покидал столицу Османской империи — черты приобрели мужественный вид, а взгляд поумнел. Прислушиваясь поначалу к пашам и своему наставнику Ибрагиму-паше и лале Хасан-паше, шехзаде медленно, но уверенно становился самостоятельным. — Нет, господин — на сегодня уже все. Лала Хасан-паша уже отослал Повелителю отчет о Ваших успехах. — Отчитался Ташлыджалы, посмотрев на товарища и добавил. — И Ибрагиму-паше тоже. — Отлично. — Кивнул мужчина. — Будем надеяться, что отец и паша будут всем довольны. — Наследник подошел к одному из торговцев, который торговал тканью, будто интересовался товаром. — Здравствуй, эфенди. Как дела нынче в городе? — Слава Аллаху, эфенди, живем понемногу. — Ответил мужчина в темно-оранжевом тюрбане. — А тебя я раньше не видел, уважаемый — проездом али как? — Приехал недавно. — О-о-о, тебе понравиться у нас! Слава Всевышнему, что наш Повелитель шехзаде Мустафу санджак-беем Сарухана назначил. — Заулыбался в полный рот зубов торговец. — Да продлит Аллах дни его и шехзаде. — Аминь, эфенди. — Кивнул Мустафа. — Отрежь-ка мне этой ткани — хорошая? — Лучшая, эфенди! Из Бурсы привезли, такой даже во дворце еще нет. Купив ткань и передав его одному из своих янычар, шехзаде Мустафа последовал дальше, а за ним молча и Ташлыджалы Яхья последовал. Они проходили прилавок за прилавком, улицу за улицей прогуливаясь, пока наместник Сарухана резко не остановился, смотря куда-то вперед. Проследив за глазами товарища, Яхья увидел толпу, столпившуюся вокруг чего-то — слышались хлесткие удары о землю и о кого-то. Крик. Женский. — Ахмед-ага, проверь, что там происходит. — Приказал сын султана, сурово и недовольно смотря на толпу, просто смотрящую на происходящее. Янычар поклонился и поспешно отправился на разведку — было видно, с какой скоростью меняется его выражение. Янычар смотрел так, будто там происходит нечто ужасное, что представить нормальному человеку просто невозможно. Ахмед-ага возвратился очень скоро, поначалу не смея смотреть в глаза шехзаде Мустафе, как и не смея говорить. — Шехзаде, прошу прощения, но Вам лучше увидеть все своими глазами. — Только и произнес янычар. Наследник непонимающе уставился на агу, но все же двинулся с места, дабы посмотреть, что так удивило солдата. Пробившись вперед меж людьми, Мустафа Хазретлери замер, смотря на открывшуюся картину. На пыльной земле скрючившись в три погибели и опираясь руками о поверхность, лежала девушка в одних порванных лохмотьях. Ее кожа, волосы, брови были белыми, как снег и это было вовсе не преувеличение — только губы несли в себе бледно-розоватый оттенок, щеки тоже чуть порозовели, а глаза…. Незнакомка открыла зажмуренные глаза, и они оказались алыми, как кровь. Они светились ненавистью и болью, смотря на мужчину, что стоял перед ней с хлыстом. На коже рук виднелись ссадины от ударов, и покраснения — от палящего солнца. С одного взгляда было ясно, что незнакомка была альбиноской. Ее били и презирали сейчас только из-за того, как она выглядит — жестоко, очень жестоко. — Остановись! — Перед тем, как работорговец решился нанести еще один удар, шехзаде перехватил его руку, останавливая — девушка упала в обморок, закрыв глаза и ударившись головой о землю. — Что же ты творишь, эфенди?! — Пусти меня! — Мужчина резко выдернул свою руку из руки шехзаде, отходя на шаг назад. — Чего тебе?! Она ведьма, поглядите только! Он, притворяется уже. — Он хотел пнуть необычную рабыню, но Мустафа преградил путь торговцу. — Жестокость в этом городе запрещена к кому бы то ни было, не так ли? — Он сурово смотрел на работорговца. — Не перестанешь буянить и так относиться к рабыням, до ушей шехзаде дойдет о твоих беспределах. — Они буравили друг друга взглядом, пока бородатый мужик не сдался, отводя глаза. — Я куплю ее. Назови цену и я не торгуясь, заплачу. Шехзаде опустился возле девушки, слегка приподнимая ее — она горела, поднялся жар. Ее потрескавшиеся губы были приоткрыты, а длинные, пусть и не густые волосы, свисали на землю, пачкаясь в пыли. Равномерные и ярко выраженные нежные очертания были испачканы в пыли и засохшей былой крови. Главный наследник поднял альбиноску на руки, и, кивнув Ташлыджалы, дабы тот заплатил, отправился прочь с площади, сопровождаемый взглядами простолюдин.

***

      Девушка не знала, сколько прошло времени, как она пробыла в беспамятстве — проснулась она, когда за окном уже стемнело. Итальянка приподнялась на кровати, осматривая место, где она лежала — комната не была большой, но показалась очень уютной и теплой. Несколько свечей освещали помещение — диван, стол, какие-то странные подушки, шкаф и тумбочки — проще говоря, мебель, которая всегда присутствовала в комнате. Итальянку звали Альбой — белая, какой она, собственно, и была. «Где я?» — как только пелена с мыслей спала, подумала дева, медленно вставая с постели. Как только она встала, то пошатнулась, падая на постель обратно. — «М-м-м…. Я все еще не пришла в себя, все тело ломит и болит, а мои раны….» — она посмотрела на перевязанные бинтами руки и ноги. — «Их обработали и перевязали, но кто?». Альба через пару минут сделала еще одну попытку подняться, и уже она увенчалась успехом. Подойдя к зеркалу, итальянка посмотрела на свое лицо — воспаления уже спали и на их месте остался лишь еле-еле заметный румянец от жара. Впрочем, она даже была вымыта: нигде не было ни пятнышка грязи или пыли, даже волосы сияли чистотой и слегка завились от воды, жаль только, что это ненадолго — кудри никогда не держались. Позади послышался звук открывающегося замка и скрип двери. Альба замерла от страха и неожиданности, смотря на вход, где показалась невысокая девушка с убранными назад темными волосами. По выражению лица незнакомки было ясно, что та испугалась не меньше, передернувшись. — Аллах Всемогущий! Зачем только шехзаде Хазретлери привел ее сюда? — Проговорила незнакомка, но Альба не поняла то, что та сказала — на османский язык, к сожалению, она не знала. Та сразу же вышла из комнаты, оставляя Альбу одну. «Дверь осталась открытой! Я смогу уйти» — девушка тут же подскочила к двери и выглянула, осматривая округу: никого не было, коридоры пусты и освещаемы факелами. Итальянка выскользнула из покоев, идя в неизвестном ей направлении. Было немного страшно и подозрительно тихо, и с каждым шагом напряжение только росло и какое-то странное предчувствие нарастало. Альба-хатун не знала куда идти и петляла коридорами, пока не вышла куда-то — здесь было шумно, светло и многолюдно. Множество девушек одна другой краше сидели на подушках перед накрытыми столиками. У всех них была персиковая кожа, темные и светлые волосы, одним словом они были цветными, а не белыми как бумага. Прекрасного пола особы размещались в огромном помещении с золотыми кувшинами, коврами, диванами и столиками. Некоторые красавицы вышивали, другие что-то читали, а третьи — сплетничали и смеялись. Их наряды с глубоким декольте и открытыми руками только подчеркивали тонкие талии и широкие бедра и грудь, а заколки или плетеные диадемы закрепляли волосы, убранные в прически, придавая своим обладательницам женственности и привлекательности. Шла Альба тихо, дабы никто не заметил ее присутствия, но она сама не подметила, что ей навстречу следовало четверо, а обнаружила их итальянка, когда поднялся визг. Прекрасные незнакомки стали что-то говорить и сторониться, привлекая к себе всеобщее внимание. Альбиноска тоже знатно перепугалась, словно дикий зверек, и убежала обратно в коридоры, отыскивая путь в ту комнату, где проснулась. — Вы видели это! Видели? — Хатун тряслись, смотря туда, куда скрылось «белоснежное нечто с красными глазами». — Что это было?! Это ведьма? Гарем тут же загудел как улей, пока неизвестное им существо блуждало по коридорам дворца, ища свою комнату, с которой поспешила сбежать. Дева была напугана и в воспоминаниях промелькали сцены жестокости, которые она прошла до попадания в этот дворец. Вернувшись в покои, Альба поняла, что находиться в них далеко не одна — здесь стояла девушка, которая приходила к ней впервые и какой-то молодой мужчина статного телосложения и мужественной внешности. На высоком и широкоплечем незнакомце идеально сидели дорогие одежды: рубаха, кафтан, штаны; темно-карие, почти черные глаза перестали смотреть на незнакомку и устремились на Альбу. В красных глазах итальянки появился страх, но сдвинуться с места она не смогла, лишь моргнув. Что-то еще сказав Фидан-калфе, наследник хотел приблизиться к приобретенной рабыне, но та отшатнулась ровно настолько, насколько к ней приблизился незнакомец. — Не бойся меня, я не причиню тебе боль. — Заговорил Мустафа, тут же поняв, что необычная девушка не понимает его, судя по выражению ее лица. — Она не говорит по-османски? — Нет, шехзаде — с самого своего пробуждения, хатун ни словом не обмолвилась. — Отчиталась Фидан, выходя из комнаты — она сама чувствовала себя неловко рядом с альбиноской, а ей еще следить за гостьей шехзаде Хазретлери. — Не бойся меня. — Повторил наследник, поднимая руки в жесте безобидности, но Альба все же вздрогнула, боясь, что ее ударят. «Не понимаю его» — подумала девушка, не двигаясь с места и наблюдая, что же незнакомец будет делать дальше. — «Мне страшно и он какой-то странный. Зачем выкупил меня? Не слепой вроде как». Мужчина приказал принести ему карту из его покоев, дабы узнать, откуда прибыла чужестранка и на каком языке говорит. И пока слуги выполняли приказы наследника, он сам пытался наладить контакт с альбиноской — у него ничего не получалось: Альба ничего ему не говорила, настороженно смотрела и не приближалась ближе, чем на пару тройку шагов. Даже когда принесли карту, девушка не взглянула на нее, продолжая держать дистанцию — оно и понятно, только Аллах ведает, что ей пришлось пережить. Впрочем, исходя из того, что ее избили на рынке рабов, не трудно догадаться, что подобное отношение она и раньше терпела. Мужчина покинул свою гостью, но оставил раскрытую карту на столике — рано или поздно, но она признается, откуда прибыла и они смогут поладить. Наверное. «Фух, наконец-то он ушел» — расслабленно выдохнула Альба, плюхнувшись на кровать и посмотрев в сторону карты. Девушка зевнула, задумавшись. — «Я мало училась географии, но где находятся родные места точно знаю, как их не знать…» — девушка-альбинос все же нашла в себе силы встать и подойти к пожелтевшему большому пергаменту, где был условно очерчен чуть ли не весь мир. Посмотрев, она провела рукой по землям Италии, где примерно находился морской городок Амальфи — в сердце закралась грусть по родным берегам. Собственная семья, умаявшаяся возиться с нежеланной дочерью от любовницы, отдала ее в руки пиратов, еще и доплатила за это. Поморщившись от воспоминаний, Альба отдернула руку от карты. — «Не знаю, кем является мой спаситель, но он хотя бы должен знать, откуда я. Или стоит подождать? Не могу определиться — какое правильное решение?».       Ночь оказалась беспокойной — мучили кошмары и не давали покоя волнующие вопросы. Итальянка то и дело не спала, прерывалась на дрем буквально на два-три часа. Выходить из покоев ей тоже был страшно, а то вдруг вновь напугает кого-то или еще хуже, заплутает куда-то не туда. Пришлось дожидаться утра, когда к ней кто-нибудь да заглянет.       Когда за окном уже появилось солнце, скрипнула входная дверь, и в покои проскользнула Фидан-хатун с тканевыми свертками в руках. Женщина на расстоянии протянула ткань Альбе, смотря на нее. Уроженка далекой Амальфи аккуратно взяла протянутую вещь, которой оказалось платье бежево-персикового оттенка с простыми природными узорами на ткани. Вместе с этим в наряд была завернута заколка для волос и вуаль под тон наряду. Калфа выдохнула, кивнув — как объяснить чужестранке, что она должна предстать перед шехзаде? Это сложно, ну за что Аллах вознаградил ее такими заботами? — Хатун, переоденься. — Сказала женщина, указывая на платье. — Шехзаде Мустафа Хазретлери желает видеть тебя. Шехзаде Мустафа. — Шех-за-де Му-ста-фа. — По слогам и с трудом произнесла Альба. — «Кто это? Это тот странный мужчина?». — Шех-за-де Му-ста-фа. — Брюнетка кивнула, и еще раз окинув взглядом необычную особу, вышла за двери, давая той переодеться. Ткань оказалась приятной и мягкой на ощупь, и отличалась от той одежды, которую Альба носила во время своих «путешествий» с работорговцами. Но как же жаль, что наряд ей вовсе не подходил: в нем она была еще белее, чем на самом деле. Платье, безусловно, казалось итальянке куда красивее, чем те, которые носили самые богатые женщины, но ей оно точно не шло, только заколка хоть как-то спасала положение. Эх, что ж, спасибо и на том, могло быть и хуже.       Ведя красноглазку по коридорам дворца, главная калфа держалась на расстоянии двух-трех метров от рабыни, иногда оглядываясь на нее. Но, девушка вела себя тихо и спокойно, оглядываясь по сторонам и впитывая в память всю роскошь окружающую ее — золотые узоры на мраморных стенах и потолках, фарфоровые вазы с изображенными на них животными и цветами, резные дубовые звери с золотыми и серебристыми ручками. Кое-где стояли цветы, благоухая манящим ароматом. Явно не один мастер-архитектор и садовник работал над созданием дворца наследника. Из окон виднелись сад и парк, где прогуливались женские фигуры с детьми рядом и служанками позади. Солнце ярко-ярко освещало землю, наблюдая как далеко-далеко внизу кипит жизнь, и как же было завистно смотреть Альбе на тех, кто может гулять на улице столько, сколько того захочет, а не положено. Если бы она проводила долгое время под палящими лучами, то на ее снежно-белой коже появились бы болезненные ожоги, а рано или поздно, она могла проститься и с жизнью. Но ей и не привыкать быть запертой в четырех стенах и лишь иногда показываться на улице, сидя в тени деревьев иль в темноте звездной ночи. Девушки остановились напротив какой-то двери, у которой стояло двое стражников в причудливых красных одеяниях и высоких тюрбанах на головах, пока на их поясах висели острые кинжалы. Фидан-хатун передала стражникам желание шехзаде видеть необычную джарийе, и те, окинув удивленным взглядом Альбу, отправились докладывать шехзаде о посетителях. Красноглазка даже не обратила внимания на такое поведение — она привыкла к подобной реакции, не бьют и на сим благодарна.

*** Покои шехзаде Мустафы Хазретлери. ***

      Хатун пропустили без проблем в покои наследника, затворяя за нею двери. Фидан дальше не пошла, ведь только Альбу хотел видеть шехзаде Мустафа, да и к тому же, к ней подошел Ташлыджалы-эфенди с расспросами об новенькой одалиске.       Белоснежное создание прошло внутрь, встречаясь со светлым и просторным помещением, уютно заставленным дорогой мебелью и предметами обихода. В покоях было очень тихо и солнечно, что даже хотелось прилечь куда-нибудь и заснуть, настолько здесь, казалось, спокойно. Повернувши голову, Альба увидела мужчину в шитых золотыми нитями кафтане, сидящего на диване с подушками и держащего в руках какую-то книгу. Его черты были мужественными, тело статным и отлично сложенным, что можно было увидеть невооруженным взглядом; а кожа загорелой. На мизинце левой руки красовался массивный и увесистый перстень с большим, нет, просто огромным оранжево-красным янтарем в центре. Незнакомец не сразу обратил на нее внимание, но как только дочитал до определенного места, закрыл книгу и отложил ее на столик, взглянув на девушку. Карие глаза встретились с пугливыми алыми, замирая. Молчание продлилось не долго: Мустафа встал с дивана, а Альба вздрогнула, отступив на шаг — наследник поднял руки в жесте «не пугайся, я безобиден», и подошел к своему столу, на котором лежала вторая карта, подобная той, что осталась в комнате альбиноски. — Что ж, думаю пора открыть завесу тайны твоего происхождения. — Попутно произнес санджак-бей Хазретлери. Рукой подозвав к себе девушку, Мустафа Хазретлери приветливо и тепло посмотрел на нее, но та не сдвинулась и на шаг. «Альба, соберись, этот человек настроен доброжелательно» — убеждала себя итальянка, пересиливая неуверенность. Тихой и медленной поступью, красноглазка приблизилась к столу, не сводя алых глаз с мужчины. Создание удостоверившись, что зла ей все-таки не желают, опустила глаза на карту, пока шехзаде не спуская глаз, внимательно следил за каждым ее действием и движением. Сглотнув и тихо выдохнув, красноглазка быстро ткнула пальцем на берега Италии, и взмахнув белоснежными ресницами, посмотрела на мужчину, который успел увидеть, на какое место на карте она указала. Мустафа, не понятно почему Альбе, неожиданно широко заулыбался. — Quindi vieni dall'Italia. — Промолвил турецкий принц на родном языке девы-альбиноса. Благо, этот язык он учил еще с семи лет вместе с Ибрагимом-пашой, и мог свободно как говорить, так и читать и писать на нем. — Si! — Отчего-то, улыбнулась в ответ и сама синьорина, подступившись на шаг ближе — как же давно она не слышала родного языка. — Откуда ты знаешь мой язык? — Я учил его с детства. — Ответил Мустафа. — Как тебя зовут и как ты попала сюда? — Я Альба, а как попала…. — Девушка опустила голову и ногти одной ее руки впились в кожу дрогой — чтобы не дать волю слезам. Шехзаде заметил перемену в настроении новой знакомой и решил не развивать тему. — Можешь не говорить. — Произнес сын султана. — Спасибо. — Тихо проговорила Альба-хатун. — Шех-за-де Му-ста-фа — это Вы? Что означает «шехзаде»? — Да, это я. Шехзаде это титул, который получает каждый сын султана или сыновья шехзаде Османской империи. Если еще проще, то тебе думаю знаком титул принца. — Принц? Я… Я не знала, прошу прощения. — Красноглазка сделала неуклюжий глубокий реверанс, склонив голову перед турецким господином, тут же выпрямившись. Мустафа Хазретлери усмехнулся — он привык к поклонам, но не на европейский манер. — Не нужно, оставь это. — Заверил он. — Как ты узнала мое имя? — Та женщина что-то говорила мне, но я ничего не разобрала, кроме имени и его приставки. — Покорно отвечала Альба, устремив глаза в пол. — Подними глаза на меня, не нужно их прятать. — Вы не боитесь? — Султанский сын отрицательно покачал головой. — Обычно, в мои глаза бояться посмотреть даже, называют исчадьем Ада, уродиной. — Ты не некрасива, твой цвет кожи, волос, глаз, скорее особенны, чем уродливы. Ты отличаешься от остальных и должна этим гордиться, а не стыдиться. — Заверил шехзаде Мустафа. — Османский ты точно не изучала? От слова совсем? — Красавица кивнула, где-то глубоко внутри радуясь комплименту от мужчины. — У меня есть немного времени, так что давай я расскажу тебе азы и напишу алфавит. — Но Вам не подобает заниматься этим, Ваше положение… — Что подобает, а что нет, я решаю сам. — Прозвучало несколько грубо, чем ожидал мужчина, но и этому была причина: его мать, пусть он и знал, что Махидевран Султан волнуется, очень часто напоминала ему об обязанностях и о том, что он должен делать. Это порядком раздражало. — Скажем так, мне интересно узнать тебя лучше и сделать так, чтобы ты перестала меня бояться. — Более мягко добавил престолонаследник, присаживаясь на диван и положив на столик чистую бумагу и чернильницу, из которой торчало два пера. Черные и красные мелки также лежали рядом. — Но я не боюсь. — Качнула головой Альба. — Оно и видно. — Проследив за взглядом своего спасителя, девушка посмотрела на свои руки — ногти впивались в ладонь — она поспешно убрала руки за спину, виновато отведя взгляд. — Садись рядом. Лунное создание мягко опустилось подле мужчины, с готовностью смотря на него — ей придется жить здесь, контактировать со многими, и язык ей нужен. Наместник Манисы взял в руки перо, и стал аккуратно выводить буквы османского алфавита, проговаривая каждую, как проговаривал ему много лет назад когда-то Ибрагим-ага, хранитель покоев султана Сулеймана. — А эта «элиф» — повтори. — Алеф. — Нет, элиф. Э-ли-ф. — Э-ли-ф. — Теперь уже правильно проговорила альбиноска, запоминая. — А как пишется мое имя на османском? — Твое? — Альба кивнула, и шехзаде аккуратно вывел ее имя — сочетание символов получилось довольно красивым. — Я могу попробовать написать сама? — Поинтересовалась итальянка. — Конечно, держи. — Протянув перо, Мустафа пододвинул лист ближе к джарийе и та, склонившись чуть ближе, стала медленно выводить символы на бумаге. Получалось не аккуратно, и девушка злилась, сощуривая глазки. — У меня ничего не получается! — Перо было резко положено на стол. — С первого раза всегда так, давай помогу. Держи перо вот так, — «белая» послушно взяла перо, обмокнув его в чернила, после чего, рука мужчины легла сверху, чуть надавливая и выводя символы один за другим, пока имя не было написано. Получилось все также не очень аккуратно, но уже лучше. — Теперь лучше. — Напиши и свое имя — я хочу еще потренироваться. — Как хочешь, красноглазка, но уже сама. — Произнес шехзаде, как только в покои тихо вошел Ташлыджалы, давая понять, что пора приступить к своим обязанностям. Мужчина встал, сопровождаемый взглядом альбиноски. — Можешь забрать листы, для письма остальное тебе все принесут. — Спасибо. — Дева поспешно встала, держа в руках пергамент с написанными на нем буквами и именами, после чего, наследник позвал Фидан-калфу, поручив ей принести все, что нужно, а также проследить за девушкой и за тем, чтобы ей было удобно.       Фидан вновь шла по коридору, ведя джарийе в ее комнату, пока та витала где-то в облаках, сжимая в руках листы бумаги. Калфа краем глаза смотрела на притихшую, думая о том, почему же шехзаде Мустафа Хазретлери привел в гарем эту хатун? У него целая коллекция красавиц, а эта…. Никакая. Белая. Послышался цокот каблучков и шуршание платья, подняв голову, главная калфа гарема увидела идущую навстречу Махидевран Султан со свитой служанок. Ее зеленое платье, усыпанное золотыми нитями и драгоценностями, плетеная корона с изумрудами и собранные волосы в низкий пучок полностью передавали звание матери главного престолонаследника. При виде служанки и белоснежной незнакомки, Весенняя роза остановилась и ее тонкие брови взмыли вверх, а глаза округлились. — Фидан, кто это такая? — Косо смотря на итальянку, спросила султанша. — Что эта больная хатун делает во дворце? Она же будто мертвая, и ее глаза… Будто капли крови. Она недобрый знак, посланный нам Всевышним. — Госпожа, ее шехзаде с рынка привел, еще вчера и велел молчать. — Поклонилась Фидан-хатун, виновато опустив голову перед своей покровительницей и госпожой. — Приказал следить за ней. — Как ее зовут? Она говорит по-нашему? — Ее имя Альба, и нет, она не понимает османский. Итальянка. — Ответила служительница гарема. — Мустафа порой слишком великодушен к своим поданным и рабам. — Промолвила госпожа и поспешно направилась к сыну с разговором, а Фидан повела дальше альбиноску в комнату.

***

Альба хоть и не понимала того, что сказала эта красивая женщина, сообразила, что она не шибко рада пребыванию здесь итальянки. Ну и пусть — ее сам принц привел сюда, кто ему перечить посмеет? Верно, никто. Да и может она ошиблась вовсе. Красноглазая хатун опустилась на мягкую тахту перед столиком с низкими ножками, положив на него бумагу и чернила с новым пером. «Здесь очень красивые женщины — что те, в гареме, что та, которую я встретила» — размышляла девушка. — «И сколько же их здесь? Он знает их всех? Нет, мне нужно думать не об этом сейчас, я должна сосредоточиться на письме». — Красноглазка стала старательно выводить символы один за другим в одну строку, справа на лево — было сложно и непривычно, но не невозможно. С каждым разом у Альбы получалось все лучше и лучше, но до идеальных результатов было еще далеко. Рука начинала болеть, а спина затекать, хотелось встать и пройтись, но на улице все еще припекало солнце, а ходить по коридорам совсем одной была пока страшно, возможность потеряться еще никто не отменял, поэтому красноглазке оставалось сидеть в четырех стенах и вырисовывать буквы, звучание большинства которых, почти сразу вылетели из головы. «Так устала…» — тяжело выдохнув, дева-альбинос наконец отложила перо, поднявшись с тахты, потянулась. — «И я так голодна, в животе урчит, позвать кого-нибудь?». Альбиноска направилась к двери, и открыв ее, врезалась в кого-то, упав и забившись ягодицами о твердый пол. Зашипев от боли, красавица-одалиска подняла глаза и увидела Фидан, стоящую над ней. — Аллах, упала, костлявая еще такая, кабы не сломала себе ничего. — Проговорила калфа, помогая встать красноглазой итальянке. «Больно! Почему мрамор такой твердый?!» — отряхиваясь, молча возмущалась Альба. Хатун вопросительно посмотрела на «цветную» женщину, все еще хмурясь и потирая место ушиба, и ее глаза, казалось, стали более насыщенного красного оттенка. В животе забурчало, и девушка положила руку на живот, поджав губы. Калфа и без того все поняла. — Ты голодна. Вовремя накрыли для тебя стол в саду. Следуй за мной. — Прислужница Махидевран Султан махнула рукой, приглашая выходить из комнаты, и Альба послушно, как овечка, последовала за ней.       Парк при дворце шехзаде был похож на райские сады, о которых пишут в книгах. Цветы рассыпались по сочной зеленой траве, словно украшения по ковру, а деревья с густыми ветвями давали тень и немного прохлады; легкий летний ветерок летал меж листьями. В фонтане поблескивала от солнца вода и плескались золотые рыбки, плавая между кувшинками. Зеленые широкие кусты, старательно вырезанные садовниками, создавали некий забор с белыми колоннами, установленными в проходах между зелеными преградами и входом с выходом. Где-то цвиринькали птицы, заливаясь песнями, а неподалеку уже показалась деревянная беседка, уютно уставленная тахтой, накрытым столиком и накрывалась в окнах балдахином, создавая тень внутри. Это была специальная беседка для наложниц и рабынь, дабы выводить девушек на улицу дышать свежим воздухом, но сейчас ее освободили специально для того, чтобы Альба могла побыть одной и спокойно поесть, не отвлекаясь на комментарии других джарийе и их косые взгляды, наполненные пренебрежением, брезгливостью и недоумением.       На хонтахте были расставлены тарелки с мясным пловом, странно фаршированные овощи, кажется, это баклажаны, и экмек, круглое блюдо со сладостями и фруктами, кувшин с местным компотом, точнее шербетом, и дымился чай в стакане тюльпановидной формы. Рядом со всем этим лежали приборы и тканевая молочная салфетка — все было разложено так, будто ужинать собиралась не простая рабыня, а сама королева, по крайней мере, так казалось самой хатунье. Девушка опустилась на подушку и положила салфетку себе на колени, принимаясь за ужин. Повара явно постарались над блюдами: мясо в плове было сочным и мягким, приправы были в меру острыми, и что уж говорить о сладостях — равных им не было нигде в мире. Только к баклажанам Альба притронулась всего раз, скривившись от необычного и непривычного для нее вкуса — овощи пришлись ей не по нраву, но любитель точно оценил бы. Когда девушка почувствовала, что ее кожа стала немного печь и чесаться, она накрыла открытую часть шеи и груди вуалью, желая еще немного побыть на улице и пройтись по саду, раз выдалась такая возможность. Встав с тахты и поправив платье, Альба посмотрела на Фидан, стоящую неподалеку от нее; подойдя к ней, девушка стала пытаться объяснять главной калфе о своем желании. — Vorrei fare una passeggiata in giardino, se possibile. Giardino, fai una passeggiata. — Говоря и параллельно жестикулируя руками, поясняла красноглазка, пока Фидан не поняла, чего хочет чужеземка. — Хорошо, ты можешь пройтись, но не долго. — Сказав это, главная калфа кивнула одалиске и та медленным, но нетерпеливым шагом отправилась исследовать парк.       Земля буквально дышала влагой, была заботливо вспахана садовниками вокруг культурных растений, не было ни одного сорняка и цветы, словно дамы в пышных платьях на балу, красовались друг перед другом и королем ясным Солнцем. Тюльпаны уже отцветали, пионы и летние розы благоухали ароматом, держа свои нежные лепестки распущенными до того времени, пока темная ночь и возьмет свои права, дабы потом, когда наступит утро, заблагоухать с новой силой. Высокий куст, нет, уже дерево фиолетовой сирени было полностью покрыто пчелами, шмелями и бабочками, собирающими мед и пыльцу, нежно-нежно розовые эустомы создавали элегантный вид неподалеку от роскошных роз. К ним-то, подошла итальянка, присаживаясь на корточки и касаясь кончиками пальцем нежных лепестков, наклонилась, вдыхая их аромат — сладкий и легкий. «Какие прекрасные и пахнут приятно» — улыбнулась Альба, вставая с корточек и посмотрев на солнце, потихоньку спускающееся за горизонт. — «Мне пора возвращаться». — На эти мысли натолкнул приход Фидан, которая вновь пришла за ней, дабы завести обратно во дворец и ее комнату.       Вернувшись в покои, дева-альбинос увидела на столе небольшую баночку с чуть зеленоватой мазью — это для ее кожи, дабы избавиться или пресечь ожоги — она имела не очень приятный запах, но благодаря лекарше, смесь пахла целебными травами и отдавала мятным ароматом. Нанеся на лицо тонкий-тонкий слой мази и распределив ее по коже, перешла к рукам, также мягко поглаживая их. Под подушкой лежала ее ночная рубашка с длинными легкими рукавами и маленьким бантиком на круглой горловине, поэтому, итальянка стала подготавливаться ко сну, ведь уже стемнело и становилось поздно, никто не должен был к ней прийти в это время. Но, кое-чего земной эльфийке рассчитать не удалось — скрипнула входная дверь, и на пороге показался шехзаде Мустафа. Мужчина также не ожидал, что Альба переодевается, поэтому застал девушку почти ногой, но та среагировала моментально, со скоростью света натянув на себя сорочку и от неловкости произошедшего обхватила себя руками. — Прошу прощения, — извинился Мустафа Хазретлери, проходя внутрь. — Я напугал тебя. — Нет-нет, я просто не ожидала, что Вы придете, принц, это я прошу у Вас прощения. — Она повторила реверанс, но уже не такой глубокий. — Как прошел твой день? Как успехи в письме? — Мужчина подошел к столу буквально за два шага, беря в руки исписанные пергаменты. — Не так все гладко, но я старалась. — Вымученно вздохнула Альба, подойдя ближе и смотря на свои письмена. — Твое старание и терпение восхищению достойно. — Ободряюще произнес мужчина, а девушка вспомнила про женщину, которую встретила сегодня в коридоре. — Я встретила красивую женщину в коридоре сегодня, она была в обворожительном изумрудном платье с золотыми нитями, создающими узоры на ткани, а корону на ее голове трудно описать словами. Про каштановые волосы я промолчу, поскольку даже не знаю, что сказать о них. Голос нежен и властен одновременно, глаза серьезны и зелены, словно трава в саду. Кто она? Я завидую ее красоте. Шехзаде Хазретлери хмыкнул, вернув бумаги на стол, после чего, посмотрел на альбиноску в ее красные глаза, полные любопытством и нескрываемым интересом. — Ты поэтично описала внешность госпожи. Женщина, которую ты встретила, Махидевран Султан Хазретлери, жена султана Сулеймана и моя мать, Валиде. — Ответил он и лицо собеседницы вытянулось. — Но она так молода! Точнее сказать, выглядит очень молодо — сколькой Махидевран Султан лет? — Валиде было всего пятнадцать, когда я появился на свет здесь, в Манисе, а сейчас ей тридцать семь. — Тогда тебе двадцать два? — Ты хороша в подсчетах. — Кивнул Мустафа Хазретлери. — Твоя мама очень красива и еще молода. Всем бы выглядеть так в эти годы. «Даже не знаю, чтобы она сказала, если бы узнала, что моя мать негативно высказывалась о ней» — подумал старший шехзаде султана, но ничего не сказал девушке. — Слышала бы твои слова Махидевран Султан, ей было бы приятно. — Потому что я говорю это искренне и от чистого сердца, каждый человек имеет умение так говорить, но не каждый рад за другого. — Мудрые слова. Сколько тебе лет? — В следующем месяце будет восемнадцать, принц. — Спокойно ответила итальянка. — Возможно, присядем? Они присели на тахту перед столиком на маленьких ножках, который все еще был завален бумагами, с краю одиноко стояла чернильница с пером и свечи, возвышающиеся в подсвечнике. — Раз я пришел, расскажешь, что запомнила с нашего «урока» сегодня? — На самом деле, не так много, Ваше Высочество. — Призналась альбиноска и принялась перечислять то, что помнила, пусть и с небольшими погрешностями. Когда получалось ну очень непохоже и звучала, коротко говоря, забавно, Мустафа сдерживал смех, смотря на Альбу, которая произносила буквы и имена не совсем неправильно, но с серьезным и умным видом. Когда она закончила, шехзаде все так же насмешливо усмехаясь, стал исправлять ошибки и объяснять по новой, добавляя постепенно немного иного материала — цифры или легкие и короткие фразы, например. Но когда мужчина увидел, как красноглазка стала зевать и клевать носом, замолчал. — Ты устала. — Констатировал он факт, не смотря на отрицательный кивок женской головы. — Я не…. — Итальянка вновь зевнула, услышав смешок Мустафы Хазретлери. — Устала. — Я тоже устал за сегодня, как и ты. Но мне еще нужно закончить еще пару отчетов, так что, не затягивай и ложись отдыхать, завтра продолжим. — Ты правда придешь? Мне совсем не с кем поговорить, никто меня не понимает в прямом смысле сказанного. Только ты. — Сонно спросила одалиска. — Приду. Но взамен ты расскажешь мне, какие книги тебе нравятся и нравится ли тебе вообще читать. — Я читала Данте Алигьери, Джо…. — Завтра. Доброй ночи. — Мужчина встал с тахты, за ним подскочила и Альба, отвешивая легкий поклон. — Спокойной ночи, мой принц. И мужчина скрылся за дверью, а девушка обессиленная легла в постель, засыпая сразу же, только коснувшись головой воздушно-мягкой подушки.       Их так называемые занятия продолжались. Сын султана каждый день проведывал одалиску, обучая ее османскому языку, но давалось это довольно сложно: девушка поначалу медленно запоминала и усваивала сказанное им и рассказанное, быстро уставала и была готова опустить руки. Махидевран Султан была недовольна пребыванием «больной» девушки в гареме и тем, что Мустафа так печется о ней, ведь яства ей подавали не те, которые готовил гаремный повар, а те, которые вкушает сам шехзаде и госпожи при его дворе. О гареме вовсе позабыл наследник, а у него имелась всего одна маленькая дочь — Нергисшах Султан, которой еще не было и года. Постепенно сплетни в женской части дворца, где жили обитательницы прекрасного пола, стали все интереснее и интереснее. Даже умудрились узнать о необычной джарийе, которую проведывает престолонаследник, и которую толком не видел никто. Байки сочиняли да сплетничали мимоходом. А к этому времени, Альба уже понимала некоторые слова и могла разобрать контекст сказанного, но говорить было пока что труднее. Мустафа Хазретлери решил, что итальянке уже пора выходить из своей «норки» и начать осваиваться во дворце, перестать прятаться. Но перед этим, дабы альбиноска-одалиска была более уверенной в себе, нужно было кое-что поправить. Альба-хатун покорно следовала за шехзаде Мустафой, смотря на его широкую спину — куда он ее ведет и зачем? Не понятно. Да еще и в такую рань — солнце за окном только-только появилось на горизонте. — Принц, могу ли я спросить, куда ты ведешь меня? — Потирая рукой глаза, поинтересовалась Альба. — Сегодня ты пойдешь на уроки вместе с другими хатун гарема. — Произнес мужчина, останавливаясь напротив одних из многочисленных дверей. — Решил, что тебе понадобиться больше уверенности в себе, проходи. Сглотнув, хатун выдохнула — противиться она не смела, все же перед ней сын правителя. Да, они сблизились за время, которое он проводил с ней, но он делал это во вред себе и своему здоровью, засиживаясь за делами допоздна. А это было неправильно, но что она могла сделать? Ничего. Он взрослый мужчина и сам решает, что и когда ему делать, а что нет. Зайдя в комнату, красноглазка увидела четырех девушек, у которых в руках располагались миска с розовой водой, подушечки с лентами, сурьма в баночке, что-то похожее на мазь розового оттенка; неподалеку размещались наряды и украшения.       От удивления, Альба-хатун повернулась лицом к шехзаде Мустафе, задавая ему вопрос: — Что это значит? — Говорили они на итальянском. — Ты как-то говорила, что хотела бы немного изменить свою внешность, но в тоже время оставить себя такую, какая ты есть. Я подумал, это можно устроить. Айла-хатун тебе поможет. — Из-за ширмы показалась женщина среднего телосложения и возраста с довольно милой и приятной внешностью — ее лицо было спокойным и улыбчивым, и когда альбиноска приготовилась к удивленной гримасе…. Ее не последовало. Айла лишь поклонилась престолонаследнику, и тот вышел, оставляя женщин одних. — Проходи, красавица, присаживайся. — Заговорила она, указывая на софу. — Дай-ка я посмотрю на тебя, — как только итальянка опустилась на предложенный стул, Айла-Ханым стала рассматривать ее с головы до ног, приступая к своей работе. О том, что одалиска необычна, ее предупреждали и женщина подготовила себя к всевозможным исходам, но настолько необычную диковинку она еще не видела, пусть и мастерски скрывала свое изумление.       Работа предстояла нелегкой, но закипела. Отдавая указания помощницам, госпожа красоты закручивала на ленты волосы, предварительно намочив их, нанесла тонкий слой хны на брови и сурьмой нарисовала стрелки на глазах, зацепив и ресницы, дабы окрасить их. На щечки и веки нанесла розовую мазь, которая оказалась так называемой «помадой» того времени. Растушевала и создала на щеках легкий румянец, а на глазах нежный тон, который был еле заметен. Завившись, волосы повисли на плечах, и у лица их убрали в «мальвинку», закрепляя жемчужной заколкой и добавляя пару элементов украшений на сами локоны. Персиково-розовое платье с легкими и минималистичным золотым декором прекрасно облегало талию и небольшие грудь и бедра, подчеркивая природную красоту. А вот украшений женщина подобрать не могла — все глядела и глядела, но ничего подходящего увидеть не могла. Но к этому времени подоспел престолонаследник, который пришел увидеть результат — он ему пришелся по нраву. Альба стояла перед ним обновленная и довольная, смотря алыми искрящимися глазами в зеркало — ей тоже очень нравилось ее отражение. Она будто ожила, словно деревья по весне, как первый цветок, украшающий все еще темный и бесцветный лес. Покружившись вокруг своей оси, пока Айла-хатун задумчиво сверлила взглядом голубых глаз драгоценные камни, даже не заметив приход шехзаде Мустафы, она увидела пришедшего. — Принц. — Увидев мужчину, Альба почтительно склонилась перед ним. Следом склонились и все присутствующие в покоях. — Альба, — подойдя ближе, Мустафа проскользил внимательным взглядом по девушке — она была красива всегда, но сейчас, когда она улыбалась, сияла ярче солнца. — Красноглазка, тебе идет. Я не знаю что сказать, красиво говорить ты умеешь. — Я смущена, принц. — Опустила голову итальянка, вновь посмотрев на себя в зеркало. — Айла-Ханым не знает, какое украшение мне подойдет. — Думаю, я смогу помочь. — В мужских руках появился кулон на позолоченной цепочке — это был раскрывшийся бутон нежно-розовой розы. — Этот кулон из перламутра хрупок, так что будь осторожна. Айла, стоявшая все это время в сторонке, хотела взять кулон и примерять, но Мустафа Хазретлери самостоятельно поправил женские локоны и опустил на шею украшение, закрепляя его замочком. Теплые руки касались нежной кожи шеи и ключиц, а тепло исходящее от Мустафы пронизывало каждую клеточку девушки. Служанки и Айла переглянулись, незаметно пожав плечами. — Вы его сами делали? — Бережно касаясь пальцами, спросила красноглазка, через отражение зеркала, смотря на мужчину. — Нет, я не силен в таком мастерстве, но примерный рисунок кулона изготовил сам. — Признался старший шехзаде, нехотя отдаляясь от красноглазки. — Он тебе идет больше, чем я предполагал. — Я буду беречь его, как зеницу ока.       Начался новый день. Фидан-хатун повела альбиноску в гарем, где уже выстроились в колонну джарийе, готовые отправляться в класс на занятия. В их руках были тетради с мелками, волосы убраны назад или наверх, дабы не мешали. Когда вошла главная калфа, ведя неземное существо, хатун затихли, начиная во все глаза рассматривать незнакомку, а после перешептываться, но балаган вовремя прекратила Фидан. — Всем тихо! — Подняла в повелительном жесте руку, калфа. — Слушайте меня — теперь, Альба-хатун будет учиться с вами. И чтобы никаких задирок, недовольств и стычек, иначе всех без исключения ждет наказание. Все услышали меня? — Да, Фидан-калфа. — Кивнули джарийе, все же продолжив косо поглядывать на новенькую. — Это же она…. С ней шехзаде время свое проводит… Посмотрите, какие страшные у нее глаза. Может она дьявол? — Слышалось перешептывание, но Фидан это мало волновала — она посмотрела на Альбу. — Становись в конец ряда — тетрадь и все необходимое ты получишь в классе. — Молвила она, отпуская локоть итальянки и уходя дальше по коридору.       Набравшись терпения и смелости, дева прошла на указанное ей место, вставая сразу за всеми девушками — они разглядывали ее с головы до пят, косо поглядывая и на красивый наряд с украшениями. Глаза и цвет ее тела волновал рабынь больше всего — белая, как снег, а глаза красные, что две капли крови. Колонна красавиц-одалисок двинулась вперед, следуя в классную комнату, где уже были расставлены деревянные столики, тахта, чернила и перья. Жительницы гарема расселись по местам, отсев как можно дальше от Альбы. Но итальянка не теряла уверенности, больше обращая внимание на то, что говорила преподавательница, надеясь на, что ее скоро примут. «Так будет не всегда» — твердила она сама себе. В один из перерывов одалискам раздали фрукты, чтобы те подкрепились и продолжили обучаться. И даже в этот короткий перерыв никто из соучениц не подошел к красноглазке, вместо этого хатуньи собрались в кружок, ведя беседу между собой да сплетничая, изредка оценивающе поглядывая на Альбу, отдыхающую в гордом одиночестве.       В гарем все вернулись уставшими, но довольными тем, что учеба на сегодня окончилась. Жаль только их недолго в покое оставили — напрягли уборкой, выдав веники, тряпки да ведра. За процессом следила одна из младших калф. — А почему она не убирает? В сторонке посиживает с комфортом, словно султанша. — Рассердилась одна из наложниц, бросив мокрую тряпку в воду и выпрямившись. — Михришах-хатун, делай, что велено да помалкивай. — Ответила Эйлуль-калфа, пока Альба смотрела на раздраженную рабыню. — Я не буду молчать, когда на моих глазах несправедливость происходит. — Прислужницы уставились на подругу, как коровы на новые ворота, но ничего сказать ни ей, ни против нее не смели. — Хатун ты совсем из ума выжила? О жизни своей не думаешь? — Пригрозила молодая женщина, подойдя к взбушевавшейся.       А в это самое время, Махидевран Султан возвышалась над гаремом на небольшом балконе, наблюдая за тем, что же происходит в ташлыке. На тонких губах играла ухмылка, а в глазах блестел огонь. За ней стояло ворох служанок, склонив головы и не видя то, за чем или кем наблюдает их госпожа. «Пусть она видит, насколько гарем неподходящее для нее место. Пусть это видит мой сын» — подумала султанша, провожая взглядом Альбу, которую Эйлуль-калфа отослала в комнату, дабы та не драконила наложниц. А Михришах посмотрела на мать старшего шехзаде, кивнув — поручение выполнено. Возможно, Весенняя роза не хотела вредить ни в чем неповинной красавица-одалиске, но понимала, что та не выживет в жестоких реалиях гарема, и если уедет в Старый дворец, то будет безопаснее как для нее, так и для шехзаде, ведь тот начал заглядываться на нее как на женщину, что страшило Махидевран. Такая связь скажется на крови Османов и на детях, чего допустить было нельзя.       Уже вечером, сидя в своей комнате после ужина, Альба старалась отвлечься от гнетущих мыслей чтением — жаль только, что когда не понимаешь большей части из написанного в книге, отвлечься невозможно. Вертя в руках кулон подаренный сыном султана, красноглазка услышала чьи-то шаги за коридором, шло несколько и, судя по голосам, это были женщины. Решив поинтересоваться кто это, signorina приоткрыла дверь и посмотрела в щелку — по коридору направлялось шествие, во главе которого следовала Фидан и… Михришах. Та красивая наложница с длиннющими густыми каштановыми волосами по самые бедра и карими глазами, которая взбунтовалась днем против Альбы. На одалиске красовалось откровенное красное платье, а в волосах сияли золотые звезды; ее глаза за счет сурьмы казались больше обычного, а и без того пышные грудь и бедра приобрели куда соблазнительнее параметры и виды. Албанка будто почувствовала чей-то взгляд на свою персону и посмотрела прямо в глаза Альбе, хищно улыбнувшись и сверкнув белоснежными зубами. — Шех-за-де. — Проговорила она незаметно одними губами, и гордо задрав подбородок, отвернулась, смотря только вперед. «Она идет на хальвет к принцу» — что-то кольнуло в сердце и задело его струны. Пальцы сжали розу, что висела на ее шее. Она подошла к кровати и опустилась на нее, смотря в одну точку. — «Я хочу спать, уроки сложные, устала». Со странным чувством в груди Альба заснула, беспокойно проспав до утра — если бы было возможно, то под ее глазами образовались бы синяки. Все же в ее природе есть какие-то достоинство. Но, кое-что все же заставило ее проснуться посередине ночи — опять послышались шаги процессии и вновь выглянув в щелку двери, итальянка увидела идущую Михришах — ее лицо было задумчиво-грустным, а в свете факелов мелькнула скатившаяся слеза, о которой теперь знала не только сама албанка….

***

      Гарем ожил с наступлением утра. Михришах восседала на диване, а вокруг нее слетелись джарийе, как пчелы на мед. Наложница-фаворитка шехзаде облачилась в красивый наряд из лучших тканей, также ей выделили комнату на этаже фавориток и служанок, как было положено по традициям. Про сундук подарков, думаю, не стоит упоминать, все и без того ясно. — Эта ночь была просто незабываема, — вздыхала Михришах-хатун, мечтательно устремив взор вверх. — Никакая сказка рассказанная Шахеризадой не сравниться с тою, которая была этой ночью. Хатун мечтательно вздыхали, смотря и трогая новенькую фаворитку — авось, и на них благословение свыше перейдет. К этому времени, Альба подошла в гарем облаченная в нежно-желтое платье с летящими рукавами и квадратным декольте, которое было украшено золотыми нитями. Прямые волосы, убранные назад, слегка покачивались от движений, а в руках альбиноски виднелась тетрадь с мелками. Гезде-хатун обратила свое внимание на пришедшею, по-кошачьему улыбнувшись ей. — Альба, — послышался мелодично-змеиный голосок Михришах. — Даже не подойдешь к нам? Может, пообщавшись со мной и на тебя благословение перейдет — на ночь к шехзаде сходишь. Ой! О чем это я говорю тут? — Она звонко рассмеялась, а за ней подхватили смех и другие. — Ты же прокаженная у нас. Демоном поцелованная, не дай Аллах шехзаде Хазретлери проклянешь еще. — Итальянка нахмурилась и с ее языка вылетело: — Ты бы stavo guardando за собой. Ты leriплакать. Лицо албанки тут же перекосило, улыбка исчезла. — Ты просто завидуешь мне! — Растерянно ответила длинноволосая красавица. — Позор, клеветать меня так, бесстыжая! — Hai solo paura della verita. — Покачала головой Альба и первой ушла в класс. — Не обращай внимания на нее, — говорили рабыни Михришах, проведя взглядом красноглазую альбиноску. — Она и правда просто завидует. Лучше расскажи нам, что было ночью? Какой шехзаде? Но фаворитке было уже не до разговоров — она проучит эту наглую уродину за попытки унизить. Она это сделает.       Сидя на уроке, Альба вновь была одна, но уже не так тряслась над тем, что к ней никто не подходит — исходя из вчерашнего происшествия, друзей в гареме не бывает. — Итак, сегодня мы займемся повторением, — начала говорить преподавательница. — Как называют женщин выше Вас статусом, сына султана, его братьев и султанских жен? Кто может мне сказать? — Обведя хатун взглядом, Азра-хатун посмотрела на альбиноску. — Альба. Ответь мне на мой вопрос. — Эм…. — Дева растерялась, посмотрев на учительницу. — Женщин называть султаншей, госпожой или ханым-хатун, — та кивнула в ответ, прося продолжить. — Сыновей султана принцами… — Принцами? — Удивленно вскинула брови Азра-Ханым. — У нас здесь не европейские страны, а Османская империя, Альба-хатун. — Scusa, не принц, а шехзаде. Scusa. — Протараторила итальянка, опустив глаза в деревянный столик, на котором лежала тетрадь с надписью на одной из страниц — «Шехзаде (principe) Мустафа».       Урок продолжился. Альба-хатун больше не отвечала на нем и хотела, чтобы этот день окончился как можно скорее, сама не ведая причины. Оказалось, при попадании в гарем нужно было принять ислам, веру в Аллаха и сменить имя, чего красавица-альбиноска еще не сделала. Но никто и не говорил ей об этом правиле — нужно будет попросить принца, нет, шехзаде Мустафу помочь. Но поможет ли он ей, и почему она должна обращаться именно к нему, а не к аге? Что-то внутри подсказало сделать именно так. И с наступлением вечера по окончанию всех уроков, набравшись смелости, красноглазка отправилась просить аудиенции с османским принцем. Шехзаде.

*** Покои шехзаде Мустафы Хазретлери. ***

      Мустафе доложили о том, что к нему пришла гостья — Альба, и тот, отложив свои документы, выдохнул облегченно — наконец-то она сама пришла к нему, и он сможет отвлечься от дурных мыслей, увидеть ее светлый лик и услышать тихий голос…       Белая женственная фигура проскользнула в покои, словно лучик солнца во тьму ночи. Альба поклонилась, приветствуя Мустафу. — Шехзаде. — Поприветствовала она и наследник отметил, что уроки в гареме имеют свое влияние. Он привык к ее обращению к нему не как к шехзаде, а как элегантное и нечто необычное «principe», принц. — Оказывается, я неправильно обращалась к Вам. — А мне нравиться твое прошлое обращение. — Ответил Мустафа Хазретлери, сев на диван и кивнув на место рядом с собой. От мужских глаз не ускользнуло и то, что на женской шее не висит перламутрового кулона, который он дарил ей. — Где кулон? Почему ты не носишь его? — Ты ведь сам сказал, что перламутр хрупок. — Напомнила итальянка — она все еще говорила про украшение или нечто другое, более ценное? Мужчина ничего не сказал. — Я удивлен, что ты сама попросила встречи, значит, случилось что-то важное. И к слову, как проходят твои уроки? — Хорошо, мне все нравится. — Соврала Альба, нацепив улыбку. — «Нет, с тобой учиться было лучше, чем там». — Девушки с пониманием относятся ко мне, правда, все еще бояться. — Снова ложь. — И я узнала, что с попаданием в гарем нужно принять ислам и сменить имя. Я не знала к кому обратиться и решила, что мне может принц помочь. — Ты хочешь сменить веру? — Мужчина не был удивлен, но все же не ожидал, что тихая лунная красавица решиться на это. Уроженка Амальфи уверенно кивнула. — Хочу, и так будет правильно. Ты можешь помочь мне? — Нет ничего проще, красноглазка, просто повторяй за мной молитву, а имя, — старший шехзаде призадумался, тут же добавив. — Думаю подходящее имя для тебя у меня есть. Престолонаследник встал и, подойдя к тумбе с выдвижными шкафчиками, достал из одного из них прелестную вуаль рубинового цвета и накрывая белоснежные волосы гостьи, опустился рядом с ней. Вуаль ей шла, мужчина не ошибся — алые глаза с любопытством смотрели на него, не моргая, а красная вуаль добавляла контраста с белоснежной кожей и волосами. — Нет Бога, кроме Аллаха и Мохаммед пророк его. Свидетельствую, что нет Бога кроме Аллаха, и свидетельствую, что Мохаммед раб и пророк его. — Итальянка послушно повторяла, и в глазах плескались серьезность и сосредоточенность. — Теперь ты мусульманка. — Закончив читать молитвы, в которых было кратко рассказано о жизни мусульманина, произнес наследник. — И имя твое — Лаль, что означает «рубин». — Лаль? — Переспросила новообращенная и мужчина кивнул. — Как поэтично. — Усмехнулась Лаль-хатун. — Спасибо. — Рад, что смог помочь и ты довольна. Не голодна? — Нет, благодарю, принц. Я устала и если Вы позволите, то я откланяюсь. — Дева встала, желая уйти, но Мустафа остановил ее, видя ее странное поведение. — Ты напряжена, почти не смотришь мне в глаза и закрываешься — что произошло? — Ничего, сегодня был просто трудный день и я очень устала. — На ее губах мелькнула обманчиво-уставшая улыбка. — Это все из-за Михришах. — Сделал утвердительное предположение шехзаде Хазретлери и встал, вплотную подойдя к девушке и приподнимая ее подбородок. — Она стала тому виной, что ты отстраняешься от меня. — Их губы почти соприкоснулись, но Лаль отстранилась, поклонившись. — Доброй ночи, шехзаде — и сбежала с покоев, скрываясь за массивной резной дверью. Как только она скрылась за дверью, престолонаследник сжал кулаки и плотно губы, после чего подойдя к столу, резко ударил по его поверхности, присев на диван и облокотившись спиной о его спинку, прикрыл рукой глаза. Сердце колотилось в бешеном ритме у обоих.       Следующий день прошел в точности, как и предыдущие — утренние процедуры, учеба и сказки шахеризады в гареме вечером. Лаль не слушала их, спрятавшись у себя в комнате и держа в руках перламутровую розу. Платиновые волосы плавно спадали на плечи, касаясь мягкой ткани ночной рубашки, а сама девушка грустно смотрела на кулон, погруженная в свои мысли. Бережно положив украшение на стол, она потушила последнюю свечу, укладываясь спать и уже когда царство Морфея стало уволакивать ее сознание, скрипнула входная дверь и в покои кто-то тихо вошел. Знакомые шаги — Мустафа. Не шевелясь и стараясь спокойно дышать, альбиноска притворилась спящей, закрыв глаза. Мужчина подошел к постели и тихо опустился с краю, какое-то время ничего не делая, и лишь любуясь. — Доброй ночи, красноглазка. — Тихо проговорил шехзаде Мустафа Хазретлери, коснувшись рукой волос и оставив поцелуй на макушке. После поцелуя и обволакивающего шепота, Лаль-хатун и правда провалилась в крепкий сон без сновидений.       Но зло не дремлет — с наступлением непроглядной ночи оно выходит на охоту, подыскивая себе жертв. Михришах вместе с одной из своих служанок тихо покинула этаж фавориток, а за тем и ташлык, держа в руках ножницы. Тихо следуя по коридорам и стараясь не шуршать платьями, они дошли до дверей комнаты Лаль. Оглянувшись и убедившись, что их никто не видит, Михришах тихо промолвила: — Ясмин, стой здесь и гляди, чтобы никого не было. Если услышишь шум, постучи в дверь два раза и уходи. Сказав это, албанка почти неслышно скрылась за дверью.       Комната была точь-в-точь такой же по размеру, как и покои фавориток, только отличие состояло в том, что фаворитки жили по двое, а Лаль занимала одна все пространство. Комнату освещала лишь луна за окном, став безмолвной свидетельницей проникновения незваной гостьи. Альбиноска мирно спала, посапывая и не подозревая, что Михришах приблизилась к ней, начиная совершать свое черное дело — локоны белоснежных волос один за другим оказывались на подушке обрезанными. Закончив, наложница-фаворитка выпрямилась, усмехаясь, а уходя, заприметила на столе лежащее украшение — повертев его в руках и бросив взгляд на спящую, она бросила розу на пол, наступив на нее, измельчая на мелкие кусочки. Злодейка тихо прикрыла за собой дверь, забирая орудие преступления и скрываясь вместе с подручной в темноте коридоров.

***

      Фидан медленно следовала по коридору и ее лице было буквально потемневшим. Именно ей сейчас придется отдуваться за произошедшее ночью и докладывать шехзаде новости. Думать даже не хотелось, что может произойти после. — У меня очень срочные вести для шехзаде Хазретлери, передайте, что это касается Лаль-хатун. — Остановившись, промолвила Фидан-калфа и стражник, кивнув, зашел в покои наследника. Минуты протекали очень медленно, как казалось женщине и все же наконец, ее пропустили внутрь. Зайдя, достаточно молодая служительница гарема глубоко склонилась перед старшим сыном султана, ожидая, когда тот разрешит ей говорить. — Говори, Фидан-калфа. — Серьезно и в тоже время спокойно произнес шехзаде Мустафа Хазретлери, посмотрев на пришедшую. — Шехзаде, прошу прощения, что потревожила Вас, но этой ночью, — она замолчала, подбирая правильные слова, а после продолжая. — Случилось нечто неприятное и оскорбительное. Кто-то нагло прошел в покои Лаль-хатун и обрезал бедняжке волосы. — Как такое произошло, Фидан-калфа? Кто это мог сделать?! — Мужчина подскочил с дивана, передвигаясь к двери. — Мы не знаем, шехзаде, никто ничего не видел, это обнаружилось только под утро. — А если бы во дворец прокрался убийца и лишил кого-нибудь жизни — это бы тоже обнаружилось только утром?! Не дав времени на ответ, мужчина быстрыми шагами последовал к покоям девушки, где уже, верно, столпились некоторые жители гарема, в том числе могла и его Валиде уже знать о произошедшем. Наследник даже не удивился, что Махидевран Султан стояла в коридоре и хладнокровно смотрела на то, что происходит в комнате пострадавшей. Зайдя внутрь, Мустафа увидел такую картину: его нежная и светлая Лаль сидела на кровати и спрятав оставшиеся волосы под вуаль, в которой принимала ислам, лила горькие слезы. На подушке и самой кровати валялись пряди платиновых волос, а в руках юницы было что-то еще, но не волосы. Присутствующие поклонились престолонаследнику, и тот подошел к альбиноске, присев рядом с ней на кровать. — Шехзаде…. — Заплаканным голосом пролепетала Лаль-хатун, посмотрев на него полными слез алыми глазами. — Вам не нужно видеть меня такой, уходите…. — Она попыталась отвернуться, но вместо этого оказалась в его крепких и теплых объятиях. Итальянка спрятала лицо на плече османского принца, стараясь сдерживать слезы. — Допросить всех и каждого, но виновных найти немедленно. — Грозно приказал Мустафа, тяжелым взглядом обведя всех присутствующих. — Иначе не пощажу никого. Все вон. И служанки вместе с евнухами, удалились, оставляя шехзаде и его избранницу одних. Даже мать Мустафы не стала вмешиваться и ушла в свои покои. — Лаль, — сын султана приподнял подбородок плачущей красавицы, заглядывая ей в глаза и желая снять вуаль с волос. — Красноглазая красавица, кто мог сделать это? — Я не знаю. — Трясясь, отвечала девушка. — Что я сделала такого, дабы это произошло? В чем моя вина — в том, что я солгала? Аллах так меня карает? Хорошо, сознаюсь, мне плохо в гареме, меня не принимают там. Но в том нет моей вины, ее нет. — Ты ни в чем не виновата, ты права. — Ответил Мустафа, поглаживая девушку по спине и плечам. — Я не уберегла Ваш подарок. — Отстранившись и утерев слезы, промолвила одалиска, показывая в ладони собранные кусочки кулона и цепочку. — «Эта роза раздроблена также, как и мое сердце, я не уберегла ее, не уберегла и себя». — Ничего страшного, главное, что ты не пострадала, а волосы отрастут. Сними вуаль, не бойся. — И девушке пришлось показать остатки своих волос — они были обрезаны хаотично и по-разному, где-то больше, где-то меньше, и оставалось лишь обрезать их полностью, других вариантов особо не оставалось. — Я приглашу Айлу-Ханым и она постарается исправить ситуацию. — Я хочу спросить. — Спрашивай. — Почему с самого начала Вы стали заботиться обо мне? Зачем выкупили у работорговца в тот день? Наследник молчал, обдумывая вопрос возлюбленной вдоль и поперек. Он одновременно был простым, но и таил в себе сложности. — Сначала мне стало стыдно за свой народ и за отношение к тем, кто отличается, поэтому я выкупил тебя и привел во дворец. — Начал говорить мужчина. — А потом я даже не заметил, как ты заинтересовала меня куда больше, чем простая диковинка. Скорее я стал смотреть на тебя, как на красивую, умную и порой по-детски наивную девушку, женщину. Иногда я даже задавался вопросом, что делать с тобой — отправить в один из дворцов и держать на расстоянии, обеспечивать всем необходимым, чтобы ты осталась такой, какая есть, или же оставить здесь, запереть птицу в клетке и не отпускать. — Он провел рукой по пылающей жаром щеке Лаль. — Гарем ломает, ожесточает и убивает, ты убедилась в этом сама. И рано или поздно, ты станешь похожа на Махидевран Султан, Хюррем Султан и других, будешь плести грязные игры, интриги, заговоры, от которых после будет плохо. — Я бы перестала нравиться тебе, если бы стала такой? — Любовь зла. - Хмыкнув, ответил Мустафа и тут же серьезно добавил. - Нет, но я бы хотел оградить тебя от этого всего. — Фидан говорила, что даже самые чистые ангелы в гареме рано или поздно, пачкают руки кровью. — Увы, но так это и есть. Они молчали, смотря друг другу в глаза и не решаясь нарушить эту тишину. Лаль обдумывала свое решение, а Мустафа терпеливо ожидал ответа. — Если такова цена, чтобы остаться рядом с тобой, я готова заплатить ее. Я хочу быть с тобой. — Вместо того чтобы ответить, наследник крепче обнял возлюбленную, чувствуя как ее холодные руки касаются его шеи и плеч. Стук девичьего сердца был слышен даже ему, и он был уверен, что и она слышит, как колотиться его сердце. До любви было явно еще далеко, но о влюбленности можно было начать говорить и думать, узнать друг о друге больше, чем они знают сейчас. — Лаль, signorina, — Мустафа, отстранившись, поцеловал ее в лоб. — К тебе больше никто не прикоснется и не навредит, я обещаю, и тебе не придется волноваться о том, что подумают другие, что скажут или как посмотрят. — А гарем? Ты не сможешь уделять внимание мне одной, твоя Валиде не позволит и не допустит этого. — Я со всем справлюсь, об этом уж не тревожься. — Заверил наследник.       Айла-Ханым пришла очень быстро во дворец, занявшись волосами возлюбленной сына султана. Волосы, и правда, пришлось обрезать, и их осталось совсем мало — чуть выше подбородка, ведь альбиноска не захотела стричься на лысо. Стрижка получилась необычной, но немного все же подходила своей обладательнице, делая ее более непривычной для окружающих, выделяющейся. А платье в этот раз подобрали кораллового красного цвета с квадратной горловиной и утонченным, легким узором на ткани. На волосы прикрепили вуаль с помощью совсем небольшой заколки, а в уши вставили маленькие каплевидные сережки. Ткань, пусть была яркой и простой, но выглядела на теле своей обладательницы весьма эффектно, как и те украшения на ее волосах и ушах. В таком виде, в прошлом итальянка Альба, а теперь избранница шехзаде Лаль, последовала к возлюбленному Мустафе, который уже ожидал ее к обеду.       Мужчина стоял перед выходом на веранду, задумчиво глядя на горизонт, пока не скрипнули двери, и в покои не проскользнула выделяющаяся на всем фоне женская фигура. Наследник обратил внимание и на короткие волосы Лаль — женщины всегда и во все времена считали свои локоны достоинством и главной изюминкой, и вот именно поэтому навредили именно таким способом. «Рубин» поклонилась и расслабилась в мужских объятиях. — Мустафа, — произнесла она, заглянув мужчине в глаза. — Тебе идет — и не только платье, но и короткие волосы. — Ободряюще сказал шехзаде Хазретлери и взяв деву за руку, подвел ее к зеркалу, после чего, встав за ее спиной, взял со стола колье и увенчал им тонкую шею. Основными камнями тяжелого украшения были рубины — каплевидные и овальные, вокруг украшенные бриллиантами. — Боже мой, — ахнула Лаль, касаясь руками колье. — Оно ведь такое дорогое и большое. И тяжелое. — Зато так легко не сломается, как перламутровая роза. — Мустафа, мне приятен подарок, правда, но я никогда не носила таких украшений и их изобилие мне не очень нравиться. — Со временем, если захочешь, ты научишься носить любые украшения, какого размера они бы ни были. Это колье в любом случае твое, и если захочешь, отнеси к ювелиру, и он его переделает так, как понравиться тебе и будет удобнее. Уж поверь, я не обижусь, и в следующий раз буду знать, какие украшения тебе дарить. — Сын султана повернул к себе лицом итальянку, и мягко проведя рукой по щеке, мягко, но настойчиво прильнул к бледно-розовым губам. В первые секунды девушка растерялась, замерев, но потом неловко ответила на поцелуй, прикрыв глаза и положив руки мужчине на плечи. Ей казалось, что губы наследника отдают кофейно-терпкий вкус, от которого разум затуманивался, а тело ослабевало от нежных ласок и теплых прикосновений. Отстранившись, красноглазка опустила взгляд, но тут же вернула его на Мустафу, который продолжал смотреть на нее, будто завороженный. — Я представляла его однажды. — Промурлыкала Лаль, улыбнувшись. — Ожидания оправдались, красноглазка? — Возможно. — Лукаво ответила она, отходя.       Они вышли на веранду, и альбиноска посмотрела вдаль, где на темно-синей ленте Босфора виднелись корабли и лодочки рыболовов. Чайки кричали и кружили над водой, добывая себе и своим птенцам пропитание. В дворцовом саду как никогда царило спокойствие и идиллия. Все казалось только проснулись, еще не приступив к рабочим вопросам. Присев на тахту вместе с шехзаде, Лаль-хатун осмотрела накрытый стол: здесь стояли разнообразные яства, начиная от горячих блюд и заканчивая фруктами и легкими десертами. — Ты, полагаю, даже не завтракала сегодня. — Предположил наместник Сарухана, беря в руки приборы. — Было не до еды, — хмуро ответила Лаль, но тут же на ее лице появилась безмятежность. — Но зато я могу разделить обед с тобой, мой принц.       Вкушая блюда приготовленные лучшим поваром дворца, парочка не спешила умолкать или расставаться: разные темы затрагивались в их диалоге, в том числе и какие-то стороны прошлого. Наследник делился своими планами по поводу планов на санджак, какие улучшения и реформы стоит внести, а что следует запретить. Пусть избранница наследника ничего не смыслила в политике, но со временем, она пообещала себе, что обязательно будет в ней разбираться и знать, что происходит в стране и городе. Лаль делилась с Мустафой рассказами о далеком городе Амальфи, откуда была родом, и пообещала однажды рассказать, каким образом очутилась в Манисе, но также упомянула, что хотела бы поскорее забыть обо всем том, что пережила. Их идиллию прервал приход Яхьи-эфенди под вечер — нашли-таки виновницу ночного происшествия, на что ушло немало времени, нервов и сил. Шехзаде тогда нахмурился, проходя в покои, а за ним проскользнула и Лаль, желая узнать, кем является преступница. Впрочем, увидев знакомое лицо, она не удивилась.       Евнухи ввели за руки двух плачущих девушек — гезде Михришах-хатун и одну из ее служанок, ставшей соучастницей. Они плакали и вырывались, с просьбами и даже приказами отпустить, пока слуги гарема не усадили их к ногам сына султана. Мустафа с хладнокровной яростью смотрел на фаворитку, посмевшую совершить преступление к его отныне любимой женщине. Лаль-хатун стояла неподалеку за спиной мужчины, молчаливо наблюдая за происходящим — было интересно знать, какое наказание вынесет возлюбленный. — Шехзаде, прошу Вас, пощадите меня, — плакала фаворитка, но выглядела все также благородно, пусть и на коленях. Любой, кто бы увидел эту красивую албанку весь мир подарил бы ей, только бы прекратить поток кристально-чистых слез, но на Мустафе ее чары не сработали — взгляд темно-карих глаз оставался непреклонным. — Шайтан попутал меня, спокусил на грех, ревность и любовь к Вам затуманили разум, мой шехзаде. — Ее руки потянулись к кафтану в желании поцеловать его, но мужчина отстранился, отталкивая протянутые руки. — Я не желаю ни видеть тебя, ни слышать твой голос. — Произнес мужчина. — Смерть — будет для тебя подарком, посему, я вынесу тебе наказание иное, — Михришах застыла в оцепенении. — Твои волосы будут обрезаны. Полностью. А из гарема, я тебя изгоняю, слуги так и передадут Валиде. — Шехзаде! Нельзя! Нельзя меня из гарема выгонять, пощадите! — Албанка стала судорожно придумывать пути отступления и спасения — обрезание волос было еще не таким страшным, а вот изгнание уже чересчур. — Как может уйти из гарема женщина, что понесла от Вас?! — Повышенным голосом спросила наложница-фаворитка. — Я не могу уйти! Лаль моргнула, посмотрев на Мустафу — его фаворитка беременна, это причиняло боль и вызывало такое чувство, как ревность, не испытуемое ранее. Шехзаде же молчал — от ребенка, если он есть, отказаться он не имеет права, ведь в нем течет кровь Османов. — Если ты лжешь, то и язык потеряешь. — Сурово молвил после молчания сын султана Сулеймана Великолепного, слегка наклонившись к красавице-фаворитке. — Только он не отрастет, в отличии от волос. — Албанская одалиска сглотнула, вспоминая все молитвы и Богов, что знала, прося у них помощи. — Если ты и правда беременна, то останешься во дворце, до конца своей жизни состригая волосы, как напоминание о том, что совершила. Лаль впервые увидела такой жестокий взгляд возлюбленного мужчины и его суровое в какой-то степени наказание. Оно ее ужаснуло, но являлось правильным — глаз за глаз, зуб за зуб, все было честно. А вот Михришах и правда оказалась в положении, и это положение спасло ей жизнь, как когда-то давно уберегло Хюррем Султан от брака.       Как же жаль, что за преступлением не всегда следует наказание в реальной жизни, как это бывает в рассказах. А об остальном, что говорилось в подтексте, думайте сами.