Trashmouth

Словарный запас Мо Гуаньшаня состоял из отвратительных, полных ненависти слов. Они были его главным оружием, пистолетной обоймой, которую можно всадить без остатка в другого человека. Разозлить, запугать. Особенно яростно он отстреливался всей известной нецензурщиной, когда сам злился или боялся. Рыжий справедливо полагал: лучше так, чем стрёмно разреветься от безысходности. Ну, или что похуже. Наплакаться он успел ещё в детстве, но даже несмотря на то, что от дурацкой привычки со временем удалось избавиться, иногда проконтролировать собственные эмоции не получалось — в глазах начинало предательски щипать. И чем ближе становился выпускной, тем чаще приходилось смаргивать мутно-солёную пелену. Впрочем, в привычке крыть всех вокруг матом были и плюсы — с каждым новым ругательством к Шаню возвращался контроль над ситуацией. Само собой, от учителей то и дело прилетало за сквернословие, но Рыжий уже давно забил — что бы он ни делал, те в любом случае найдут повод доебаться, смысл напрягаться? Так что бранные слова одно за другим покидали его рот. Мерзкие и грубые, ни капли уважения. Ну кому ещё хватило бы наглости заявить таким авторитетным и важным существам, коими являлись учителя, чтобы те отъебались, отсосали у него или пожрали говна? Неслыханная дерзость! От одних воспоминаний хотелось закатить глаза. Отбывая наказание после уроков, Шань не чувствовал ни капли раскаяния. В конце концов, кому какое дело, чё там эти училки подумают, те и до этого относились к нему как к отбросу. Если люди даже не пытаются выяснить, насколько правдивы слухи, которые о тебе распускают, то самое простое — воплотить каждый из этих слухов в реальность. Доказать, что ты ещё хуже. Наверное, так Рыжему и стоило поступить. Оказать всем услугу. И только когда нецензурная брань пробралась в их с матерью разговоры, ему впервые становится фигово. Разумеется, он никогда в жизни не стал бы общаться с ней как с учителями, так что поначалу приходилось старательно контролировать свой рот — делать голос мягче, а слова ласковей. Со временем стало получаться вполне естественно. Иногда Шань забывался, принимаясь жаловаться на «кучку школьных придурков», и хотя в маминых глазах любви меньше не становилось, эту любовь всё равно разбавляла досада. И вот тут уже становилось больно. Ну, совсем немного. Говорят, как только начинаешь общаться определённым образом, избавиться от привычки очень трудно, и именно поэтому 90% всех диалогов у Рыжего стабильно заканчивались тем, что он матерился как заправский сапожник. Остальные 10% были незначительной погрешностью, где привычные паттерны по той или иной причине не срабатывали: 5% принадлежали матери, а всё остальное — Хэ Тяню. Тому самому Хэ Тяню, который, в отличие от некоторых, отлично контролировал собственный рот. Как-то так получалось, что на каждого человека у него всегда находились правильные слова. Лаконичные и вежливые для учителей, дружелюбные, но не слишком заинтересованные для девчонок, что везде следовали за ним по пятам, и непринуждённые для пацанов. Наверное, почти все согласились бы, что со словами у местного мажора полный порядок. Со всем остальным тоже: и английский знает, и популярный, и нахуй пошлёт с самой добродушной улыбочкой, если придётся. Во всей этой идеальности была одна большая ложка дёгтя. Никто об этом не догадывается, но Шаня не наебёшь. Ему, в отличие от остальных, прекрасно известно, на что способен рот Хэ Тяня. И нет, тот не сквернословил направо и налево, когда взрослых не было поблизости. Проблема заключалась в другом: из уст мажора даже самый обычный алфавит начинал звучать как лютая пошлятина. Рыжий на собственном горьком опыте убедился, что материть Хэ Тяня — это как совать голову в пасть льву. Очень опасная игра, в которой с самого начала нет ни единого шанса на победу. Мажора совершенно не трогало, куда его там посылают, но Мо тоже не дебил и понимает, что не всех можно задеть словами, так что дело не в отсутствии реакции. Нет. Просто у Хэ Тяня все реакции неправильные. — Отсоси, — бросает Рыжий, когда они в очередной раз слоняются по парку. Настроение с самого утра хуже некуда, так ещё мажор вскользь упоминает, сколько баллов набрал на вступительных экзаменах — абитуриента с такими результатами любой универ оторвёт с руками и ногами. Шань бесится: собственные результаты служат напоминанием, что таким, как он, светит только шарага, да и то с божьей помощью. Хэ Тянь затыкается. Хуй знает, о чём думает. Говорит: — Как-то не очень романтично. Попроси ещё раз. И улыбается, словно паскуда. Фу, блядь. Сердце почему-то начинает ебашить сильнее. Наверное, пытается сообщить: «О нет, поберегись, ты в опасности, тебе сейчас откусят башку». Как известно, стоит льву раззявить пасть, любой нормальный человек сразу же даст по съёбам, но, к сожалению, Рыжий не из нормальных и привык совать голову прямо зверю в пасть — такие вот хуёвые инстинкты. Именно поэтому он не задумывается о последствиях, когда выдаёт очередную херню: — Вообще-то, это была не просьба. Судя по роже мажора, тот приходит в восторг. Выпрямляется, слишком наигранно потирает руки, а затем опускается перед Шанем на колени. А Шань в панике. Или в ахуе. Хотя, наверное, всё вместе. Причина для паники #1) ёб вашу мать, это ведь общественное место, за ебанутыми заигрываниями Хэ Тяня прямо сейчас наблюдают прохожие. Буквально пялятся. Такими темпами они точно попадут в неприятности. Ладно, допустим, что это полный пиздец, но ещё не смертельно. Тут же возникает причина для паники #2) данная ситуация стала бы по-настоящему стрёмной, окажись они наедине. Стоит лишним глазам исчезнуть, и всё происходящее перестанет быть просто тупорылой шуткой, чтобы опозорить Рыжего на публике. Он почти на сто процентов уверен, что Хэ Тянь реально способен закончить начатое. Наконец переходим к причине #3) несмотря на то, что с ним снова творится лютейшая ебала, какое-то нечто, прячущееся глубоко внутри, всё равно удовлетворённо облизывается при виде мажора, стоящего перед ним на коленях. — Блядь, ты чё, я же не… — начинает было Шань, дёргаясь в сторону. — Ммм? — Хэ Тянь в ответ бормочет что-то нечленораздельное и тянется к чужой ширинке. Тянется так, словно каждый день стоит на коленях перед другим пацаном и для него это самая естественная вещь на свете. — Поднимайся, слышишь! На нас все прохожие палят, — к Рыжему наконец-то возвращается способность говорить связными предложениями. Он даже умудряется пнуть мажора по голени, пускай и не в полную силу. Хэ Тянь на чужие потуги никакого внимания не обращает. — Но ты же сам сказал… — Забудь, что я там говорил! — орёт раскрасневшийся Шань. Накатывает такая дикая паничка, что собственный голос выходит неестественно высоким. Мажор ещё какое-то время сидит на месте, позволяет моменту растянуться, словно ириске на зубах, а потом всё-таки встаёт. Нарочито лениво отряхивает спортивки, которые успел изгваздать. — Надеюсь, до тебя дошло, что стоит подумать дважды, прежде чем что-то говорить, — голос у Хэ Тяня низкий и такой холодный, словно в него накидали колотого льда. Последнее предупреждение. Таким образом, из лексикона Рыжего со временем исчезает слово «отсоси». Вслед за ним в лету канули «поцелуй меня в задницу» и «да ты затрахал». И именно тогда разница становится очевидна. Шань может сколько угодно бросаться неприличными словечками, однако преимущество всё равно на стороне Хэ Тяня. Потому что Хэ Тянь, в отличие от некоторых, не болтает всякую непотребщину. Он её творит. Сразу переходит к действиям. И когда они разговаривают друг с другом на улице, ничего не подозревающие прохожие наверняка думают, что у Рыжего ужасно грязный рот, раз тот столько сквернословит. Ну и пусть. Правду эти люди всё равно никогда не узнают. А заключается она в следующем: рот Хэ Тяня способен на кое-что похуже. И это притом, что речь у него идеально чистая.