Хрусталь

      В холодных, неприветливых лучах рассветного солнца листья вековых ясеней и платанов кажутся прозрачными, будто на мгновение ткань миров истончилась и привычная реальность вот-вот обратится мифом, испарится вместе с утренней росой и туманом. Присцилла прислоняется спиной к шершавому стволу (кора цепляется за ткань мантии, жаждет забрать, впитать молодость, силу, магию, всё без остатка), закрывает глаза, вдыхает аромат сырости и гниющих прошлогодних листьев. Думает: хорошо было бы исчезнуть. Знает: нет у неё такого права и привилегии.       Всё чаще она чувствует себя опустошенной, всё чаще задаётся вопросами, на которых нет ответа. Во всяком случае у неё.       Они должны были стать глашатаями нового, лучшего мира, а вместо этого превратились в вестников разрушения, ненависти и скорби. Каждый день их усилиями Великобритания всё глубже и глубже погружается во тьму, раздираемая террором, тонет в крови, захлебывается страхом. Ими должны были восхищаться, а не бояться и презирать: Присцилла слышит как в Министерстве их зовут убийцами и психопатами, жалкими глупцами, бешеными шавками безумца. Видит как некоторые волшебники перешёптываются на приёмах, опасливо озираясь по сторонам: кто знает, каких взглядов придерживается досточтимый джентльмен, проходящий мимо с бокалом шерри, кто знает, не повиснет ли завтра над фамильным поместьем Чёрная метка из-за одного неосторожного слова. Присцилла убеждает себя, что они просто не видят картину целиком, не осознают великого замысла, не понимают, что для того, чтобы выбраться из клетки, в которую их загнали маглы и либеральная политика Министерства, необходимо сломать её, уничтожить. Присцилла повторяет себе: «мы делаем это ради будущего» (какого будущего?). Присцилла старательно выкорчевывает сомнения, но они сорняками прорастают вновь, вьюнком обвивают правильные, взрощенные, будто в теплице, идеальные в своей эталонности мысли. Ищет поддержки, вглядывается в лицо кузена, стремясь разглядеть хотя бы тень недоверия, бунта, но обжигается ледяной решительностью. Наблюдает как Розье с Мальсибером танцуют посреди хаоса, упиваются собственной властью и силой, будто чужие страдания превращают их в юных богов, уничтожают внутри всё человеческое. Позволяет им в очередной раз увлечь себя следом...       ...смеется так, что, кажется, даже в теплицах профессора Спраут слышно. В мужской раздевалке слизеринской команды по квиддичу нет никого, кроме неразлучной золотой троицы и Присциллы. Маленькая традиция: праздновать победу вчетвером, приходить на вечеринку уже изрядно набравшись и превращать ее в безумную вакханалию (староста факультета будет жаловаться декану, но разве слово грязнокровки стоит хотя бы кната, когда обвиняемые — наследники знатных фамилий). — Нет, вы видели, как этот идиот пытался увернуться от моего бладжера и врезался в трибуну? — Присцилла сгибается пополам от смеха, расплескивает огневиски. — С таким ловцом у них не было шансов! — Он просто увидел меня и поразился неземной красоте моего лика! — Да он просто испугался твоей рожи, Ник! У тебя лицо как троллья задница! — А ну иди сюда, инфернала кусок! — Десять галлеонов на Мальсибера! — Двадцать пять на Розье, считай, что ты проиграла!       Присцилла пожимает руку кузену, запрыгивает на лавку и салютует наполовину пустой бутылкой, наблюдая за тем, как Ник и Эван шутливо дерутся. Объявляет ничью, когда оба падают на пол, роняя меловую доску со стратегией игры (крохотные силуэты игроков сталкиваются друг с другом, падают с метел, забиваются в угол), и давится смехом. Душит зависть, запивает металлическую горечь алкоголем, когда они утягивают за собой Генри, схватив его за подол мантии, перекидываются шутками и ругательствами. Присцилла всё ещё чувствует себя лишней (девчонкам здесь не место!). — Решила напиться быстрее всех нас, Эрн?       Веселье и гомон прерываются оглушительным ударом двери о стену и гневным криком: — Что вы делаете?! Комендантский час! Присцилла Эйвери, тебе вообще запрещено здесь находиться! Марш в гостиную!       Все четверо резко замолкают, смотрят на запыхавшегося старосту как на приведение, пока он переводит взгляд с застывшей в нелепой позе Присциллы на всё ещё валяющихся на полу Генри, Эвана и Доминика. — Господа, вам не кажется, что здесь чем-то пахнет? — Присцилла спрыгивает со скамьи и картинно морщится, принюхиваясь. — Эйв, это что твои носки? — Может домовики забыли забрать твою форму, Ник?       Пока троица поднимается с пола, манерно стряхивая пыль с мантий и с непринужденным изяществом, поправляя манжеты и воротники, Присцилла обходит старосту со спины, кладет локоть ему на плечо и оглядывается на друзей: — По-моему всё дело в нём. Лэнгтон, скажи, ты сегодня забыл принять душ или всё дело в твоей грязной крови? — Ты совсем чокнутая, Эйвери! Ты что… — Тебя никто не учил манерам, Стивен? Не знаешь, как следует разговаривать с леди?       Лэнгтон буравит Эвана гневным взглядом, отвечает язвительно, стремится показать, что он не только не боится зарвавшихся подростков, но и презирает их, однако Присцилла чует страх. Знает, что остальные — тоже. — Бу!       У статуи Жанны д’Эврё (точная копия той, что установлена на надгробии в Аббатстве Сен-Дени) ничего не выражающее лицо праведницы. Присцилла щелкает мраморное изваяние по носу и усмехается: ей всегда говорили, как удивительно, что черты д’Эврё — характерный разрез глаз (вполне обычный), контур губ (ничего особенного), острые скулы (как и у многих других), — с поразительной точностью передались ей сквозь века, особо старательные даже находили в её голосе «очаровательную французскость», что было совсем уж наглой ложью: Присцилла изъяснялась по-французски с ужасающим акцентом, зато на родном языке говорила с эталонным южно-английским произношением. Еще один отличительный признак, позволяющий разделить мир на «своих» и «чужих». Чистота крови, родословная, берущая начало, по заверениям дедушки Эдмунда, под старость лет решившего посвятить себя истории магии и генеалогии, от самих королей Наварры, первых нормандских волшебников, знания, передающиеся из поколения в поколение, имения, разбросанные по всей стране (да еще парочка на материке), десяток призраков, неупокоенных страждущих душ предков, вынужденных скитаться между двумя мирами, — всего лишь ярлыки, позволяющие смотреть на остальных свысока и требовать особого к себе отношения.       Присцилла знает (теперь знает), что все это не более, чем блажь, ворованные регалии, кражу которых Эйвери так старательно пытаются скрыть уже несколько веков, прячась за стенами фамильных замков, вышитыми на мантиях гербами, да придуманным невесть кем девизом «ubi deferbuit mare». Вот только семейное древо на гобелене, выставленном в гостинной на всеобщее обозрение, берет свое начало вовсе не от Филиппа III, графа д’Эврё и короля Наварры, а всего лишь от Генри Эйвери, неуловимого пирата и разбойника, который нажил себе столько врагов среди маглов и волшебников, что когда за его голову назначили немыслимую награду в 500 фунтов стерлингов, бежал со всей добычей в Девоншир, бросив свою команду на произвол судьбы, выкупил у разорившегося дворянина земли и поместье на берегу Бристольского залива, женился на знатной волшебнице, обеспечив своих потомков богатством и титулом на многие века вперед, и всю свою жизнь прожил в добровольном заточении, скрываясь от правосудия и возводя вокруг имения все новые, и новые защитные заклинания. А на смертном одре завещал своим сыновьям, и их сыновьям, и сыновьям их сыновей, и тем, кто будет после, хранить и приумножать наследие рода до тех пор, пока он не угаснет.       Дочерям же суждено быть разменной монетой, драгоценным лотом в бесконечных брачных аукционах. Гарантом выгодной сделки.       Вот только Присцилле совсем не хочется быть товаром. Она, унаследовавшая все то, чем так гордились мужчины Эйвери, — неукротимость штормов, безрассудность пиратских рейдов, бесстрашие истинного разбойника и наглое, непоколебимое упорство, — жаждет свободы, возможности распоряжаться жизнью по своему усмотрению. — Мисс Присцилла, — тонкий, неуверенный голосок домашнего эльфа, звучит словно из-под толщи воды, и Присцилла не сразу понимает, что обращаются именно к ней. — Мастер Эйвери желает видеть вас, мисс!       Но её не волнует чего желает отец. Не сбавляя шаг она направляется вглубь сада, туда, где между тропинок разгуливают пегасы — очередная прихоть младшего брата, незаконнорожденного ублюдка, которому отец соизволил дать свою фамилию, наплевав на все приличия и традиции. Домовик аппарирует прямо перед ней, вынуждая остановиться. Присцилла, пораженная такой наглостью, взмахивает волшебной палочкой, но не успевает произнести заклинание: — Хозяин велел передать, что это срочно! Очень срочно, по поводу вас и Генри! Прошу! Существо сгибается, не то в поклоне, не то от страха и подобострастия. Присциллу передергивает от отвращения, но палочку она все же опускает, прячет в рукав мантии и, выругавшись, направляется к дому. — Ты вообще понимаешь, что натворила?! — лицо Генри, вечно спокойного, будто ледяное изваяние, покрывается красными пятнами. — Ну не умер же он! Что ты так нервничаешь? Я ведь не знала, что это заклинание действует именно так. В книге было написано, что оно всего лишь связывает противника, а не душит веревками. Да и кто знал, что он решит меня обезоружить. Я растерялась!       Присцилла вырывает локоть из руки кузена и морщится от боли — наверняка останутся синяки. Отвечает злобным взглядом, лелея внутри обиду, ибо считает себя невиновной, косится в сторону Мальсибера и Розье, стоящих чуть поодаль, вальяжно прислонившись к стене напротив двери в кабинет профессора Слизнорта, будто ожидающих не нравоучительной лекции и наказания, а начала собрания Клуба Слизней. Не понимает, почему если их произошедшее так мало волнует, то она должна посыпать голову пеплом и каяться. — Лэнгтона забрали в Мунго! И ты — единственная, чье имя он умудрился выговорить! Мерлин, почему ты такая глупая? Почему тебе вечно неймется? — Я глупая? Это ты решил позвать профессора Слизнорта, а не я. Надо было оставить его там и все! Ты вечно думаешь только о себе и своей выгоде! Староста факультета, староста школы, мистер-блестящее-будущее! Ты не обо мне заботишься, а о своей шкуре, признайся наконец!       Видит, что Генри едва сдерживает себя, но не замолкает, уверенная, что все сойдет с рук. В конце концов, Ник и Эван подтвердят, что Лэнгтон первый начал ей угрожать, первый наставил на нее палочку и первый использовал заклинание, тем самым начав дуэль и нарушив правила школы, а Присцилла всего лишь защищалась. Ну а то, что все четверо были немного пьяны, — сущий пустяк, на который Слизнорт как обычно закроет глаза. — Если бы мы оставили его там, то на утро в раздевалке обнаружили бы труп! Как ты думаешь, на кого все подумали бы в первую очередь? Тебе так хочется опозорить фамилию, что ты готова сгнить в Азкабане? — Да иди ты к драккловой бабушке, Генри! — Мисс Эйвери.       Профессор Слизнорт еще никогда не произносил ее фамилию с таким холодом. Он жестом приглашает ее в кабинет и Присцилла, окинув кузена я-бы-убила-тебя-прямо-здесь-но-тебе-повезло взглядом, заходит внутрь, уверенная в том, что сейчас ей прочитают пространную лекцию о правилах поведения в школе и о необходимости нести ответственность за свои поступки, назначат отработку и отпустят восвояси, но… — Отец…? — Лорд недоволен, Присцилла.       У Теодора Эйвери холодный и цепкий взгляд.       Теодор Эйвери — искусный политик и игрок. Он прекрасно знает пыл сражения, похмельную радость побед и горечь поражений, но предпочитает вести баталии в кулуарах Министерства и уютно обставленных кабинетах родовых поместий, с изяществом гроссмейстера управлять фигурами из плоти, которые до последнего уверены в том, что все их действия продиктованы исключительно собственными желаниями.       Теодор Эйвери — змей в человеческом обличии: искушает (кто посмеет не взять плод из рук его), кусает (примет яд), сбрасывает кожу (не ведая от кого он).       Теодор Эйвери сегодня подозрительно прямолинеен. — Что вы должны были сделать?       Присцилла замирает в дверях истуканом. Отвечает, чеканя каждое слово, будто зазубренный ответ на экзамене по рунам или истории магии: — Устроить погром на Пофэм-стрит, где живет Эмили Одли, колумнист Пророка, опубликовавшая статью, в которой утверждала, будто поименно знает, кто из чистокровных волшебников служит Тёмному Лорду. После прибытия хит-визардов и авроров, мы с Генри должны были аппарировать к дому Миллисент Багнолд, присоединиться к Лестрейнджам, проникнуть в дом, подменить отчет аврората и, если повезет, наложить Империус на ее помощницу, но…       Теодор прерывает ее нетерпеливым жестом: — Что, в итоге, вы сделали?       У Присциллы такой же взгляд, как у отца.       Присцилла — еще не политик и не игрок, но уже воин. Воин, не умеющий выполнять приказы.       Присцилла хотела бы быть кем-то бо́льшим. И это делает её слабой. — Генри и я остались с Ником и Эваном. Мы не могли бросить их одних сражаться с аврорами! Лестрейнджи и сами прекрасно со всем справились. Им не нужна была наша помощь, в доме Багнолд не было десятка авроров во главе со Скримджером!       Теодор улыбается и Присцилле на долю секунды кажется, что он доволен поступком, который она совершила: — Решили сражаться со своими друзьями плечом к плечу. Как благородно.       Теодор поднимается изо стола и подходит к окну, даже не глядя в сторону дочери, которая по прежнему стоит в дверях, растеряв всю свою уверенность и браваду. Ей хочется объяснить, доказать, что то, что они сделали, было единственно верным, что если бы она и Генри не остались в чертовом магловском Ислингтоне, Ник и Эван сейчас сидели бы в тесных камерах в застенках Аврората, ожидая допроса или того хуже — были бы мертвы.       Во всяком случае, так ей казалось. — Ответь мне только на один вопрос, Цилла. Ты уверена, что они сделали бы для тебя то же самое?       Присцилла отводит взгляд, прикусывает щеку. Она прекрасно знает ответ и предпочитает промолчать.       Теодор довольно усмехается. «Когда-то все было иначе».