Хрусталь

      У Присциллы в глазах вечным огнем горят зеленые всполохи (освещают путь. куда?), на внутренней стороне век – лица, оплывающие свечными огарками (порой хочется, чтобы хоть кто-нибудь улыбнулся), на языке – кислое чувство неправильности (опять не повезло с «Берти Боттс»), в ладонях гремучими змеями свернулась вина (иногда руки дрожат невыносимо, приходится прятать их за спину), под ногами брусчатка ложится обыденностью (странно, что не горящие угли выстилают дорогу).       Присцилла аппарирует на Даунинг-стрит возле дома магловского Премьер-министра. Двое мужчин в черных тренчах подозрительно косятся, переглядываются, подозревают себя в близорукости, успокаиваются мыслью: мало ли каких гостей принимают в доме №10, кто разберет этих женщин. Присцилла проходит мимо, сворачивает на Уайтхолл, брусчатка сменяется гладким асфальтом, ковровой дорожкой стелющимся к Аббатству. Туристы с подозрением косятся вслед, шепчут друг другу: что за мода у этих британцев! Присцилла не удостаивает их и взглядом: глупые, лишенные волшебства, копошатся, не видят сути. Проходит мимо гостевого входа в Министерства, душит в зародыше желание спуститься в Отдел Тайн, затеряться в пыльных пергаментах, пророчествах о чужих жизнях, формулах новых заклятий, которые вряд ли когда-нибудь увидят свет, позволить работе стереть признаки существования иной жизни за пределами министерских стен. Останавливается возле Церкви Святой Маргариты. Церковь щерится витражными окнами, угрожающе тычет в небо острыми шпилями. Присцилла проскальзывает внутрь непрошенным гостем, растворяется в ватной полутьме, ладане и свечном воске. Проходит мимо органа, грозно возвышающимся над прихожанами. Напоминание о том, как магловское правительство загнало волшебников в подполье, заставило скрываться, но продолжало пользоваться чужими знаниями, чужой магией себе во благо, себе во прихоть.       Присцилла садится в предпоследнем ряду. Молодой священник спешит встревоженным вороном, шелестит подолом выглаженной до жирного блеска рясы – узловатые пальцы, нервно сжимающие молитвенник, подрагивают в такт спотыкающимся о кривоватые зубы слогам: – П-простите, мисс, но ме-мессы с-сегодня не бу-буд-дет.       Присцилла кивает, пристально вглядывается, ищет в грубых чертах признаки трансфигурации внешности, перебирает имена глянцевыми бусинами – Амикус Кэрроу, Корбан Яксли, Северус Снейп, Торфинн Роули,... Генри Эйвери? – кого Лорд и отец могли отправить следить за ней, за тем, как в этот раз она справится со своим заданием. Мысль о том, что это может быть кто-то из Ордена тревогой шипит на языке, покалывает нёбо.       Священник уходит. Присцилла облегченно вздыхает, когда он скрывается в ризнице, закрыв за собой дверь. Присцилла вдавливает кончики пальцев в закрытые веки до тех пор, пока темнота не начинает зеленеть короткими вспышками. Проводит рукой по лицу, сметает эмоции, оставляя лишь сосредоточенность.       Чужой идол смотрит на нее с панно над алтарем, руки его еще не кровоточат, обещая смыть грехи паствы (ее грехи никто не смоет, никто себе не заберет), но уже дарят прощение (ей дарят только надежду на [какое-то] будущее – хрупкое папье-маше обращается в осколки, ранящие ладони). Закатное солнце разбивается о витражи, алой вуалью опадает на лица святых. Присцилле мерещится в их взглядах злое недовольство. Присцилла помнит, как зачитывалась главами в учебнике по Истории Магии об охоте на ведьм, как на выцветших иллюстрациях корчились в пламени волшебники, которых сжигали во имя магловской глупой веры (в заключении жирными жуками расползалось: в современном обществе такое повториться не может, между волшебным и магловским правительством царит мир. Присцилла знала: история всегда повторяется, вопрос времени, когда маглы решат их изничтожить).       Вздрагивает от тихого: – Интересное место для встречи вы выбрали.       Фергус МакФасти – обтесанный ветром скальный утес – садится рядом, осматривается с любопытством. В свете свечей его волосы полыхают неусмиренным пламенем. Присцилла помнит: огонь всегда приходит к ведьмам смертью. Прячется за прохладной вежливостью: – Всё лучше, чем Министерство. Мне бы не хотелось, чтобы мои коллеги узнали о том, что на досуге я оказываю услуги по созданию артефактов. Думаю, вы сможете простить мне мою осторожность.       Легкая вязь слов цепляется за молчание – МакФасти больше интересует убранство церкви, нежели визави. – К тому же, это первое место, которое пришло мне на ум. Здесь установлен орган построенный моим прапрапрапра…дедом, Джоном Эйвери. Он создавал магические инструменты. Очень тонкие и изящные. А еще много пил и играл, – горько усмехается, – Промотал все наследство и едва не заложил поместье, чтобы отдать карточные долги.       Фергус отвлекается от изучения витражей, смотрит на Присциллу с удивлением. Чужую откровенность он считает излишеством. Присцилла – способом заполнить вынужденные паузы. – И что с ним случилось? – МакФасти, явно далек от общества, где рассказы о бестолковых предках, также, как и истории о тех, чье имя с гордостью пронесли сквозь века, не важнее, чем разговоры о погоде. – Малфои предложили ему решение: заключить контракт с магловским правительством. За шесть органов для их храмов и церквей он получил земли в Саффолке и Норфолке. За остальные – бесславную смерть в магловской тюрьме. Кто-то из министров посчитал, что будет проще отобрать у него палочку и признать сумасшедшим, нежели расплачиваться по счетам, – Присцилла зло усмехается, переводит взгляд на Фергуса, уголки губ чуть приподнимаются в сдержанной улыбке. – Простите, вам, наверное, совсем не интересно это слушать. – Отнюдь. Отличная история в копилку о том, как волшебники страдали от маглов. Поверьте, моя семья тоже помнит, как когда-то нас вытеснили с Внутренних Гебридов на Внешние, а затем – на самые дальние острова, которые когда-то сами покинули. Зато мы стали ближе к драконам, стали лучше их понимать. Когда живешь с ними бок о бок, замечаешь насколько это удивительные и мудрые создания, – он пожимает плечами. Присцилла отмечает, как загораются его глаза, когда он говорит о драконах. Вспоминает недавний репортаж в Пророке о семействе МакФасти. Как удивлялась насколько отличен уклад их жизни от того декларированного, выверенного за столетия до мелочей, что был привычен тем, кто носил одну из священных фамилий, закостеневшим реликтам, постоянно напоминающим о необходимости почтения к себе. – Так стоит ли жить прошлым? «Прошлое – это все, что у нас есть». – Но перейдем к делу. Вы принесли?       Присцилла достает из внутреннего кармана мантии компас: на первый взгляд ничем не примечательная безделушка, но если присмотреться, можно заметить, как крышку опоясывает тонкая вязь рун. – Корпус нагреется, а стрелки начнут вращаться, если на остров проникнут посторонние. Но для того, чтобы он заработал, вам нужно сплести его магию с родовые защитные заклятия острова. Прикажите домовикам, они все сделают.       Фергус бережно забирает артефакт – ладони у него широкие, грубые, покрытые шрамами от ожогов, – откидывает крышку, довольно кивает. – На острове нет домашних эльфов. Вы сможете мне помочь? Заодно расскажите еще какую-нибудь занимательную историю о ваших предках.       Дверь ризницы захлопывается с глухим стуком. Шаги – уверенные, тяжелые – разносятся гулким эхом. У заик таких не бывает. Они ходят мелкой, робкой поступью. Присцилле приходится приложить усилия, чтобы не выдать свое беспокойство, смешанное с ликованием, не посмотреть в сторону священника, собирающего потухшие свечи в корзинку для огарков, – Конечно. Сегодня я к вашим услугам.

***

      Остров Кянн-Эр встречает их ураганным ветром, высокими зарослями аммофилы, стелющимися по песчаному берегу, раскатами грома и черными, бушующими водами Атлантического океана. – Добро пожаловать в сердце Гебридского заповедника, мисс Эйвери, – Фергусу приходится кричать, чтобы Присцилла, побледневшая после перемещения из лондонского переулка в позабытую всеми глубинку Шотландии, услышала его. – Осторожно.       МакФасти крепко сжимает ее ладонь в своей.       Присцилла вырывает руку: – Ник, да отпусти ты меня уже наконец. Мы не парочка, чтобы ходить рука об руку!       Мальсибер заливается смехом и Присцилла невольно улыбается, забыв на мгновение обо всех обидах и неприятностях. – Да ладно, мы были бы отличной парой. Только представь, ты бы стала примерной хозяюшкой, встречала меня каждый вечер в гостинной с чашкой чая, мы бы ходили на приемы и все спрашивали: как тебе удалось заполучить такого красавца… – Я бы била тебя метлой, как в детстве, придурок!       Ник падает на песок, раскидывает руки в стороны: – Да-а-а, идиллия!       Присцилла садится рядом, собирает в горсть камни, разбросанные по влажному от дождя песку, кидает в озеро: водная гладь тут же проглатывает их, причмокивая, покрывается мелкой рябью, морщась от удовольствия. Присцилла представляет, как ее новоиспеченный младший брат обращается камнем, пропадает в пучине Бристольского залива, как вместо него из черных вод появляется Ноэль, настоящий Ноэль, живой и невредимый.       Брошенный камень не долетает до озера. Присцилла направляет на него палочку: каменная крошка разлетается, смешивается с песком. Поднимает следующий: долго вертит в пальцах, смотрит сквозь небольшое отверстие посередине на Мальсибера: – Что ты имел в виду, когда говорил, что если бы не вы, то я была бы под домашним арестом? – Ну…, – Доминик открывает глаза, приподнимается на локтях, прикусывает нижнюю губу, подбирая слова. – Эван и я убедили Рабастана Лестрейнджа, который сейчас работает колдомедиком в Мунго, пропустить нас в палату к Лэнгтону, когда в больнице никого не будет. И, пока мы несли почетный караул, Генри наложил на этого отброса заклятие забвения. Вот и все. Ничего особенного. Можешь особо не благодарить, просто зови нас «мои храбрейшие и талантливейшие спасители».       Присцилла отводит взгляд от радостно улыбающегося Мальсибера. Ей должно быть благодарной, но чужое молчание кажется худшим предательством. Она не понимает, почему от нее всегда все скрывают. Неужели думают, что незнание может стать щитом и уберечь ее от боли. Неужели вообще не думают о ней. Прячет в карман мантии камень – Ноэль называл их боглазами, говорил, что сквозь отверстие посередине на них смотрят Мерлин и Моргана, даруют им удачу. «Удача от смерти не спасает».       Доминик выуживает из портфеля пачку «Гиппогрифа», зубами достает сигарету, прикуривает от волшебной палочки, затягивается глубоко, дым выдыхает медленно, смакуя. Протягивает Присцилле, пепел падает на мантию, Эйвери раздраженно сметает его прочь, но сигарету все же принимает, отшучивается: – Это вместо трубки мира?       Запрокидывает голову назад, щурится от солнечного света. Присцилла хочет жить какой-то одной отчаянной великой мечтой, но в голове лишь беспорядочные, хаотичные поиски ответов, на бессмысленные вопросы: докопаешься до истины – счастлив все равно не будешь. – Слушай, Ник. Может Сириус прав и из меня действительно получился бы хороший Пожиратель Смерти?