Gilded Indigo

——

      Когда они впервые оказались наедине, то поначалу никак не могли избавиться от чувства неловкости. Тогда они ещё мало знали друг друга с такой стороны и не заходили дальше поцелуев или быстрой дрочки друг другу где-нибудь в укромном месте, пока стафф потерял бдительность. В те дни они ютились в тесных комнатушках и гримёрках и не имели возможности уединиться по-нормальному, а время шло, их отношения стремительно развивались, и им обоим хотелось попробовать друг друга в чём-то новом. Это казалось тогда настолько сакральным, что боязно было сделать шаг навстречу.       Первая возможность появилась, когда они впервые выехали за границу как группа и остановились в нормальном по тем меркам отеле. У них было мало времени. Они вернулись поздно, а рано утром уже нужно было двигаться дальше, чтобы не отставать от графика ни на минуту. Сокджин разделся первым и без всякого стеснения, а Намджун, наоборот, долго мялся и делал вид, что ему мешают пуговицы, молнии и шнурки. Он краснел, смущался и путался в своих страхах, но взгляд его всё равно скользил по телу Сокджина, обещая тому новый опыт и чужое нетерпение. В то время они весили примерно одинаково, и Намджун не смог бы доставить ему особенных неудобств, но Сокджин не единожды видел то, с чем могло быть не так легко.       Они много разговаривали на тему секса, даже если Намджун становился беспокойным и избегал смотреть Сокджину в глаза. У них не было предрассудков, и никто из них не желал лишать другого ветви первенства, ведь отношения не были борьбой за чьё-либо превосходство. Они хотели попробовать всё. Руками, ртом, своими телами. Сокджин знал, что однажды получит всё, что захочет, и в этот раз выразил желание побыть снизу.       Когда Намджун наконец справился со своей одеждой и присоединился к Сокджину на мягкой отельной кровати, он долго изучал его, водя по его телу ладонями и прикасаясь к нему там, где никто не касался до него. Сокджин позволял ему всё, изгибался под ним и подсказывал, где был чувствительнее всего. Всё начиналось так прекрасно, и даже холодная в первые мгновения смазка и длинные пальцы Намджуна глубоко внутри не омрачали его настроя, но когда дошло до самого ответственного, он понял, почему так волновался ранее. Это было непросто, они продвигались по миллиметру, и Намджун шептал ему на ухо слова извинений. Боли не было, но тяжесть нового состояния угнетала. Намджуна теперь было слишком много. И внутри, и снаружи. Они никогда не были так близки, чтобы на его коже оказались миллионы точек соприкосновения, чтобы одно дыхание на двоих и недостаток кислорода, потому что страшно было вдохнуть полной грудью.       Они многому научились в ту ночь, но зерно неуверенности в Намджуне только набирало силу, питаясь кровью их обоих. Первый раз не мог быть идеальным, но Намджун зациклился. Утро после их близости в отеле стало отправной точкой. Намджун со всей присущей ему уверенностью сообщил Сокджину, что тот мог бы получить больше удовольствия с кем-то более опытным и ему не пришлось бы терпеть таких несовершенств и неуверенных действий. Никакие доводы против этого высказывания не сработали, и Сокджин вышел из себя. Они не разговаривали до самого вечера, а затем спонтанно помирились, столкнувшись в тёмном коридоре очередного отеля. Как в самом глупом фильме на свете. Ощущение знакомого тепла в руках не позволило оттолкнуть, и Сокджин утащил Намджуна к себе в номер, где они долго целовались и разговаривали о своём новом опыте. Без обид, стеснения и приукрашивания. Намджун был откровенен как никогда прежде, и именно тогда Сокджин, хоть и был юн и полон нереалистичных ожиданий от жизни, понял, что этот разговор для них будет далеко не последним.       Намджун признался, что любил его с самого начала, но всеми силами заставлял себя молчать. Впрочем, его выдавало абсолютно всё, и только слепой бы не заметил его интереса. И когда Сокджин сказал ему да, Намджун долго не мог в это поверить. Отказывался верить. Тогда Сокджин ещё не знал, как глубоко пролегали эти тревожные реки, но изо всех сил старался дать Намджуну понять, что он не обманет и не предаст. И если их чувства ослабнут и в какой-то момент прекратят своё существование, то они без всякой лжи поговорят об этом и примут совместное решение, устраивающее всех.       На деле умирающие чувства оказались страшнее, чем любой из вариантов конца света.       И даже теперь, когда они уже давно стали взрослыми, известными и ответственными, вариант закончить всё отнюдь не казался чем-то, через что легко было переступить. Намджун, насквозь пропитанный слезами и агонией прошлой ночи, стоял в дверях студии Юнги, и скорбь в его глазах мешалась с ужасом. Сокджин буквально видел, как рушились построенные ими города, как ветра сметали почву, оголяя камни, и как во всём мире занимался огонь, холодный и колючий, как тысячи застывших звёзд.       Юнги же был спокоен, он не двигался и никак не пытался оправдаться. Сокджин краем глаза видел, что он тоже смотрел на Намджуна, но не улавливал, с каким выражением на лице. Взгляд Намджуна метался между ними, как птица в тесной клетке. Мог ли он думать о том, кого из них прикончить первым? Конечно же нет. Вопрос был в другом. С ними произошло именно то, чего Сокджин всегда боялся в их отношениях. Дать Намджуну такую притягательную пищу для ума. И Намджун, конечно же, проглотил её и ещё сильнее врос в землю, крепче ухватившись корнями за свои идеи, которые не приносили им ничего кроме разрушения и смерти.       Сокджин опрометчиво хотел встать со своего места и броситься к Намджуну в объятия, чтобы всё объяснить, но Юнги твёрдо сжал его плечо пальцами, удерживая на месте.       — Долго ещё ты собираешься делать ему больно? — спросил он, разбивая тишину в клочья.       В его голосе не было ни капли претензии, вопрос прозвучал скорее с сочувствием, и Сокджин заметно расслабился, видя, как Намджун задержал на Юнги свой взгляд.       — И когда ты начнёшь смотреть на себя самого с чуть бо́льшей любовью?       Ужас в глазах Намджуна сменился на привычное упрямство. Он опустил голову и теперь смотрел исподлобья. Юнги задел его больное место, и Намджун не намерен был так просто сдаться. Ни капли ревности, только готовность с пеной у рта доказывать, что Сокджину будет лучше где угодно, только не рядом с ним. И то, что Юнги успокаивающе целовал Сокджина в лоб, только подтверждало этот факт.       И в самом деле лучшим решением казалось просто уйти, дав Намджуну именно то, чего он так хотел. За Сокджином будет тянуться кровавый след, он будет корчиться от боли, но всё равно уйдёт, спасая их обоих от разрушения. И тогда, может быть, Намджун обретет наконец свободу и сможет стать счастливее. Даже если с кем-то другим. И его песни, и дневники больше не будут переполнены болью и одиночеством. Может быть, именно в этом и крылся весь смысл. Может быть Сокджину с самого начала не позволено было любить?       — Я ухожу, — прохрипел он и, обогнув застывшего на месте Намджуна, вышел в коридор.       Все трое понимали, что он имел в виду. И поэтому Сокджин не хотел на это смотреть. Милосердный Юнги утешит Намджуна, если это будет нужно. А Сокджин справится и сам.       Он спокойно пил кофе в лаунж-зоне на одном из этажей и смотрел на облака сквозь стены, представляющие из себя сплошное стекло и не пропускающие ультрафиолет, звуки и ароматы пыльного города. Тело приятно утопало в мягкой спинке дивана, губы идеально обхватывали бумажную трубочку, а прохладный кофе тянулся внутрь и дополнял покой, не сравнимый ни с чем.       И только ночью было страшнее всего. Казалось, что тьма никогда не прекратится и что выхода из неё не удастся найти. Но наступило утро и его сознание прояснилось.       С Сокджина словно сняли тяжёлые кандалы. Юнги написал ему вчера, что Намджун просидел с ним несколько часов и что они много разговаривали. Подробностей Сокджин спрашивать не стал, и не появлялся в стенах компании до утра сегодняшнего дня. Ему нужно было позаниматься музыкой, но настроение было совсем неподходящим. Несмотря на то, что он чувствовал себя свободнее, точка в их истории не была поставлена. Нельзя было заканчивать отношения таким образом.       Сокджин знал это прекрасно и поэтому не совершил попытки избежать встречи, когда Намджун появился в его поле зрения и занял место на диване напротив. Однако Сокджин не повернул к нему головы, продолжая рассматривать облака. Ему виделись в них красные оттенки, и он боялся увидеть это в глазах Намджуна, на его веках и скулах. Сможет ли он сдержать собственные слёзы? Вероятно, нет. Но посмеет ли кто-то запретить ему оплакивать то, что он так долго строил и оберегал?       Их отношения он считал тем, что никогда не перестанет существовать, но это уродливое творение чуть не убило их обоих, и Сокджин принял решение задушить его прежде, чем оно сможет это сделать. Но как же это было больно! Его небо потеряло все краски, а душа наполнилась скорбью. Ни о каком покое уже не могло быть и речи.       — Ты сказал мне, что не бросаешь меня, — начал Намджун тихо. — Теперь это не так?       Сокджин повернулся в его сторону. Боль прошила сердце — Намджун был разбит. Некогда пышущий силой взгляд лидера померк, а веки казались тяжелее камня.       Дракон умирал, снова превращаясь в человека.       — Тогда, когда я это говорил, я и правда не бросал тебя. Я хотел быть с тобой до конца своей жизни, но когда наш уговор был в очередной раз нарушен, я потерял веру. Я никогда не хотел быть спасателем и жертвой быть не вызывался. Слишком многое от твоей тёмной стороны несло лишь пагубное влияние и не давало мне свободно дышать. Ты не принимаешь мои чувства, сколько бы я их тебе ни преподносил. Тебе нужна помощь, Намджун, но не моя. И моя любовь тоже не имеет никакого смысла. Поэтому я тебя отпускаю, — Сокджин произнёс это так спокойно и даже с нежностью, что сам бы желал, чтобы его окутали тем же.       Намджун лишь кивнул и опустил голову.       — Любить меня было невыносимо, я признаю, — прошептал он. — Но каждый раз, когда меня посещали дурные мысли, я думал, что лучшее, что я мог сделать для тебя, это оттолкнуть.       — В конце концов я принял решение тебе это позволить, — признался Сокджин. — Я надеюсь, что тебе станет легче и ты найдёшь тот путь, который сделает тебя счастливее. Ты отличный друг и чуткий лидер, и это навсегда останется между нами аксиомой.       — Спасибо.       Это было сухо, но бо́льшего Сокджин и не ждал. В Намджуне не было скупости, только тщательно сдерживаемый хаос, который давно правил в нём бал. Он внезапно получил то, чего добивался столько лет, и ему только предстояло пожинать плоды своих действий. Сокджин не собирался ему мешать. Его собственные чувства нисколько не угасли, но и не осталось ничего, что подпитывало бы их. Если ему повезёт, они тихо угаснут, а если нет, то едва ли ему будет легче, чем Намджуну.       Их чувства были искренними, но грязь неуверенности превратила некогда чистые воды в топкие болота, и мало что могло и дальше расти на их берегах.       — Я заберу свои вещи позже.       — Я могу принести их тебе, — вдруг оживился Намджун.       Но Сокджин не мог дать ему повода, не мог потакать его желаниям служить и быть жертвой коварных обстоятельств. Больше никакой боли. Ни для кого.       — Будет лучше, если ты принесёшь их в общежитие. Туда же я доставлю твои.       Намджун понимающе поджал губы и будто бы сжался, став меньше, чем он был на самом деле. Сокджин почувствовал горечь во рту и знал, что кофе тут был ни при чём. Он боролся с чувствами, давил в себе это жестокое ощущение, будто он предаёт кого-то. Он не хотел признавать, что предавал и себя, и оттого ком в его горле давил и собирал вязкую слюну, которую было сложно даже проглотить. Невыносимо было смириться с тем, что их светлые чувства не имели права на существование.       — Я по-прежнему буду рядом, — заверил он Намджуна, подойдя к нему и нежно коснувшись пальцами его немного небрежно лежащих волос. Он больше не мог поцеловать его как раньше, и так больно становилось от этого осознания, что хотелось поскорее сбежать. — Ты всегда будешь моим лидером.       Намджун сгорбился, зажав рот ладонью. Его глаза были плотно закрыты. Сокджин видел, что слёз не было, но рука Намджуна тряслась, сдерживая немой крик. Другой, такой же дрожащей, он уцепился за ладонь Сокджина, словно отпустить его стало бы для Намджуна ещё одним шажком к смерти. Так оно и было. Они оба как будто постарели на несколько лет, перестав застилать друг другу глаза. Смотреть на мир в открытую оказалось больнее, чем они оба думали. Поэтому Сокджин позволил Намджуну эти несколько секунд уязвимости, понимая, что делает это и для себя самого.       Намджун уцепился за него уже двумя руками, судорожно сжимал в пальцах рукав его свитшота и прижимался губами к его ладони, оставляя последние отчаянные следы. И от этого тепла не становилось легче. Перед смертью не надышишься.       Не налюбишься.       Но Сокджин не останавливал. И не замечал ничего вокруг. Плевать было, что кто-то мог увидеть их. Плевать, что за ними могли наблюдать сквозь камеры, что висели чуть ли не в каждом углу.       В одно мгновение стало теплее, и Сокджин повернулся в сторону этого приятно осязаемого мерцания.       — Юнги, — произнёс Сокджин безмолвно одними губами.       Помещение будто посветлело, и гнетущий туман отступил. Взгляд Юнги выражал поддержку, а из-за его плеча выглядывали все остальные, чьи взоры выражали беспокойство. В отличие от Юнги, они не были в курсе, насколько всё было серьёзно.       Сокджин знал, что он умолял, но не мог больше бороться в одиночку. Ещё немного и он не устоит, сам ухватится за Намджуна и больше не сможет его отпустить.       Им нужно было поставить точку, чтобы их история продолжилась в другой главе. Многоточие только убило бы всех. Он не мог такого позволить. Не в этой жизни. Он всё ещё был хёном и хотел заботиться и о других.       Можно продолжать любить человека, но всё равно отпустить его. И именно из чувства искренней любви и привязанности Сокджин был готов на это. Отпустить, чтобы все могли жить дальше.       Это всё, что он мог сделать.       Когда Юнги осторожно приблизился и перехватил внимание Намджуна на себя, Сокджин двинулся к выходу. Стаканчик с кофе на полу у дивана так и остался стоять, но Сокджин давно забыл о нём, не думая ни о чём, кроме того, как Намджуну было больно сейчас. Он шёл, опустив взгляд к полу, а потом уткнулся во что-то тёплое и мягкое. Заботливые руки обхватили его и прижали крепче к этому теплу. Пахло Чонгуком. И немного Тэхёном. Сокджин нашёл в себе силы обернуться в чужих объятиях. Теперь с Намджуном были Юнги и Хосок, которые сидели рядом с ним по обе стороны и успокаивали его. Чимин устроился на полу рядом и, уложив ладони на колени Намджуна, заглядывал ему в лицо и бормотал что-то успокаивающее.       Сокджин улыбнулся с теплотой.       Они всегда были командой и не давали друг друга в обиду. Это было их кредо и ничто не могло нарушить баланса. Он так любил их всех. Ладонь Чонгука поглаживала его по спине, а Тэхён цеплялся за его плечо и зарывался носом в его волосы. Эти двое умели общаться на языке тела, и это было тем, что идеально подходило Сокджину. Никаких лишних слов, только поддерживающие объятия, безмолвно означающие защиту, тепло и дружбу.       Время текло своим чередом. Весна прошла незаметно, а лето началось с дождей и к концу становилось всё жарче. Сокджин умирал в своей квартире от духоты и не мог дождаться осени. Каждый занимался своей работой, но он не мог ни на чём сосредоточиться и ушёл на длительный перерыв, лишь изредка появляясь на публике. Их кризис не заметил никто, очевидно списав всё это на их сольную деятельность. Все скандалы и интриги гремели вокруг остальных, а Сокджин нежился в отсутствии внимания.       Он лежал на животе на своей широкой кровати и в полудрёме следил за шевелением листьев на холмах вдали, когда пикнул его дверной замок. Тихие шаги оживили пространство его квартиры, и ласковые пальцы пробежались по его волосам. Юнги вернулся из тура, и Сокджин был рад ему сильнее, чем кому бы то ни было ещё. Его не хватало и он заскучал. Теперь баланс снова восстановится. Когда он насытится присутствием Юнги, ему станет легче, и он перестанет беспокоиться за остальных.       — Твои волосы снова отросли.       Сокджин поднялся и сел на постели.       — Твои тоже, — улыбнулся он.       Юнги посмеялся в ответ, но улыбка его быстро пропала.       — Как он?       — Мы не разговаривали об этом. Он работает над музыкой и, кажется, вполне удовлетворён. Знаю, что он решил начать новую главу, создавая что-то отличное от того, что писал до этого. Я рад, что эра Индиго останется позади.       Юнги молчал и отчего-то не смотрел на Сокджина, и тот заволновался, не ведая чего ожидать.       — Юнги?       Если бы Сокджин не знал его столько лет, то предположил бы, что могло случиться что-то чертовски грустное, но Юнги не грустил и не был подавлен. Глубокая задумчивость читалась на его мудром лице, и это заставляло Сокджина напрягаться. Юнги словно находился на перепутье и решал, какой путь избрать.       — Он не смирился, — признался он наконец спустя несколько долгих секунд.       — Он разговаривал с тобой?       — Каждый день.       Сокджин вздохнул.       — Неужели я ошибся, дав ему свободу? И вместе, и порознь, мы в любом случае несчастны. Он так и не соблюдает терапию, — в голосе его сквозило отчаяние.       — Ты не ошибся, — обнадёжил Юнги. — И он воспользовался этим самым верным способом.       Сокджин выжидающе посмотрел на него. Юнги из задумчивого превратился в весьма удовлетворённого ситуацией. Что-то делало его счастливым.       — Он писал мне каждый день, и я старался отвечать ему незамедлительно между переездами, отелями, гримёрками и выступлениями. Он постоянно рефлексировал, анализировал и тщательно подбирал слова. Он в терапии уже несколько месяцев.       Сердце Сокджина наполнилось теплом, а на лице появилась лёгкая улыбка. Мог ли он радоваться тому, что Намджун учился жить без него? Мог ли он не бояться спугнуть это своими неосторожными чувствами?       Исцеление — это больно, но по-другому никак не спастись. Они могли бы разобраться вместе, но не срослось. Это не было чем-то горестным, скорее придавало дополнительной мотивации. Но Сокджин ужасно скучал по ним с Намджуном. Что-то перестало дышать и звучать в нём, когда он принял решение отпустить. Теперь Намджун исцелялся и оживал, а что Сокджин? Куда ему дальше идти?       И что Юнги имел в виду, когда сказал, что Намджун не смирился? Сокджин нахмурился, сведя брови к переносице. Юнги невыносимо широко улыбался и молчал.       — Ты выглядишь странно, — сообщил ему Сокджин.       — Почему? — Юнги не переставал сиять во все свои тридцать два. — Не думаешь, что мне хватило слёз во время тура? И сколько ещё я их пролью на заключительных концертах в Сеуле? Даже не представляю, как выдержать.       — Мне радостно видеть тебя улыбающимся, Юнги. Особенно если учесть то, что ты разобрался в себе и смог так открыться миру и нам всем. Ты совершил поистине замечательную в своей смелости вещь. Ты в ладах с собой, и у тебя есть новый ресурс двигаться дальше. Назад больше ничего не тянет или не тянет так сильно, как когда-то в прошлом, — Сокджин сменил хмурость на лукавый прищур. — Но сейчас ты улыбаешься отнюдь не по этой причине.       — Ты прав, — согласился Юнги. — У меня есть и другие причины для радости. Впрочем, почему я не могу быть рад только тому, что вернулся домой и зашёл навестить тебя?       — Ты же считал меня странным, разве нет? — Сокджин не мог упустить такую возможность подколоть Юнги их прошлым.       — Это было слишком давно, хён, чтобы это имело значение.       Да, это было чем-то полузабытым и полустёршимся из тех времён, когда они только притирались друг к другу. И именно тогда Сокджин вдруг понял, что больше не хочет быть один. Каким бы ни было это вместе, он дышал этим и этим жил. Последние несколько месяцев были холодными, одинокими и полными раздумий. Чего он сам хотел на самом деле?       Ближе к середине осени на его выжженых полях начали появляться первые всходы. Травы тянулись к небу, цветы наполнялись влагой и усиленно цвели, наполняя воздух сладостью и желанием. Для всех вокруг не было ничего, кроме тёплых осенних дней, а Сокджин заново пробуждался после долгого сна, чувствуя в себе силы расти.       Он снова вернулся к работе, приезжая в компанию каждый день, кроме выходных, чтобы поработать над новой музыкой, поучаствовать в съёмках и рекламных промо. Он даже подумывал над тем, чтобы принять одно из предложений о коллаборации с каким-нибудь модным брендом. Хотелось не отставать от остальных. Ему позволяли двигаться в своём темпе, но желание нового опыта пересиливало.       Все дни после возвращения с перерыва он избегал проходить мимо студии Намджуна. Слишком много воспоминаний таилось за этой полупрозрачной дверью. Нет, ему не было больно, и все воспоминания так или иначе были дороги ему, но будущее пугало неизвестностью. Когда-то он думал, что они вместе навсегда, но теперь их памятные места поменяли свою значимость. Он не мог просто войти, оторвать Намджуна от работы и утянуть его на диван, чтобы напитаться его теплом. И делить постель они больше не могли. Сокджин не был уверен, что хотел бы в дальнейшем оказаться к кому-то так же близко, как это было с Намджуном.       Он не заметил, как ноги сами донесли его до знакомой двери и остановились напротив. И не успел он среагировать и уйти куда-нибудь, где не будет воспоминаний, как дверь перед ним открылась. Может быть, Намджун собирался куда-то выйти или заметил чью-то тень за матовым стеклом и поэтому поспешил оторваться от работы и открыть дверь. Может быть, это было чем-то невинным и простым, но Сокджину не было важно, что послужило причиной.       — Мне не стоило сюда приходить, — произнёс он, стараясь не смотреть на Намджуна, чтобы тот не заметил его смятения. — Прости, что, вероятно, оторвал тебя от работы. Я просто машинально свернул не туда...       Намджун молчал, и Сокджину всё же пришлось обратить на него свой взгляд. В глазах лидера больше не было боли, к которой Сокджин привык за годы отношений, и не было страха.       — Я бы очень хотел, чтобы ты зашёл ненадолго.       Сокджин замер, перестав дышать.       — Если ты не против, конечно, и у тебя будет немного времени для меня.       Воздух наполнил лёгкие, и сердце забилось с новой силой. Сокджин так долго желал этого цветения, живительной наполненности и цельности, что не мог сказать нет. Такая небольшая просьба, и вот он уже согласно кивнул и прошёл за Намджуном внутрь. В студии всё было как раньше. Не изменилось абсолютно ничего. Только Намджун казался другим.       Сокджин присел на диван и навалился на мягкую спинку, следя за тем, как Намджун искал удобное положение на своём компьютерном кресле. Эта небольшая заминка не казалась гнетущей. Отсутствие слов не душило и не пугало. Они не раз, и не два разговаривали за эти несколько месяцев, но все их разговоры сводились только к работе, к шуткам, к обсуждению суетливых макнэ и к предстоящим планам. Но ни разу они не коснулись друг друга. Ни слова. Ни звука об их прошлом или будущем.       — Как ты? — спросил Намджун первым. — Как ты себя чувствуешь?       Сокджин внимательно рассматривал его, думая над тем, что ответить. С одной стороны, Намджуну он никогда не врал и сейчас не собирался, но с другой... Стоило ли ему говорить откровенно? Ожидал ли Намджун его правдивости или просто интересовался из вежливости? Но ведь вряд ли он стал бы звать его внутрь, если бы хотел просто поговорить о чём-то неважном. Они и без того часто спрашивали друг друга, как у них были дела. Впрочем, сейчас у Намджуна был совершенно иной тон.       — Хотелось бы мне, чтобы ты спросил меня об этом так, когда мы были ещё вместе, — ответил Сокджин просто и без утайки.       — Я был неправ, когда пытался решать за тебя, — голос Намджуна был уверенным, и в нём звучала готовность продолжать этот нелёгкий разговор. — Я понимал это, но принимать не хотел. Я считал, что тебе действительно было бы лучше, будь ты не со мной, а с кем-то своего уровня. И за всем этим, за всеми этими фантомными образами идеальных партнёров, я напрочь отказывался принимать твои чувства. Я знал и видел, как ты меня любил. И как я сам любил тебя. И эта правильность не давала мне покоя, заставляла думать и верить, что это какая-то иллюзия, не иначе.       — На нас устремлялось слишком много осуждающих взглядов.       — Не без этого, но я сам тянулся к ним, хотя мог просто перестать их замечать. Важно было лишь то, как ты смотрел на меня. И больше ничего.       Сокджину становилось одиноко одному, и он не знал, как ему себя вести, чтобы не выдавать волнения. Приближалось что-то важное, чего он никак не мог не ожидать. Намджун был очень спокоен, несмотря на слова, которые он произносил. Они давались ему легче, чем раньше. Его исцеление шло ему на пользу.       — Могу я взять тебя за руку? — спросил Намджун.       И Сокджин кивнул ему в ответ, предвкушая знакомое тепло. Он не мог совладать с чувствами. Намджун пересел к нему на диван и взял его ладонь в свои. Он с интересом и с осторожностью массировал косточки, перебирал его пальцы и не отрываясь смотрел в глаза.       — Так как ты себя чувствуешь?       — У меня творческий подъём и достаточно сил, чтобы пока что не брать отдыха.       Намджун улыбнулся уголками губ, и Сокджин понял, что тот разгадал его уловку. Конечно, ведь они знали друг друга слишком хорошо.       — Я скучаю, — признался он и опустил взгляд туда, где Намджун ласково массировал его ладонь. — И мне жаль, что я оставил тебя, когда нам обоим стало совсем тяжело. Но я не мог и не хотел, чтобы мы делали то, чего не хотели, или то, что приносило бы боль. Я хотел сберечь нас всех.       — Ты поступил верно, Сокджин, не вини себя. Я, честно признаться, удивлён, как ты продержался так долго. Как ты мог продолжать любить того, кто не любил самого себя.       — Не поверю, что ты не знаешь, как именно.       — Знаю, — и тут голос Намджуна слегка дрогнул. — Но я боюсь задавать тебе этот вопрос. Хотя именно с него я и хотел начать.       Сокджин посмотрел на него. Намджун терпеливо ждал ответа. Атмосфера была приятной, и не было ни единого повода для обмана. Давать или не давать второй шанс — вопрос слишком дискутивный, а Сокджин уже не мог сопротивляться самому себе. Кризисы бывают у всех. И не каждый может об этом открыто говорить. Не каждому удаётся решить проблему сразу же и навсегда. Кто знает, может быть, им было полезно побыть порознь. И не зря Юнги так счастливо улыбался, говоря, что Намджун списывался с ним каждый день. Одни боги знают, о чём они разговаривали всё это время, но это радовало Юнги, а значит Сокджин мог довериться.       — Я всё ещё люблю тебя, — ответил Сокджин на незаданный вопрос. — Никогда не переставал.       — Боже, — Намджун выпустил его ладонь и отвернулся. Дыхание его сбилось. Это было так на него похоже, что Сокджин невольно улыбнулся. — Боже, Сокджин.       — Если ты хочешь плакать, то тебе не нужно скрываться, — Сокджин подсел ближе и позволил Намджуну обнять себя и спрятаться в изгибе своей шеи. — Всё хорошо.       Намджун всхлипывал, и его плечи подрагивали, но Сокджину было тепло на душе. То были слёзы счастья и облегчения, а не сожалений. Всё было по-другому, нежели раньше, когда Намджуну нужно было извиняться за свои необдуманные действия. Сокджину было тепло, и объятия, по которым он соскучился, были приятнее всего на свете. Любимый мужчина снова был рядом, и их больше не разделяла невидимая стена.       Они верили друг другу, и будущее снова казалось светлым, несмотря ни на что. И сколько бы времени ни понадобилось, чтобы отстроить их счастье заново, у них были все шансы на успех. Тревога и боль покрывались тонкой вязью золотых разводов, под светящимся металлом пропадали неровности и рождалось новое полотно. И Сокджин был уверен, что они смогут создать на нём что-то прекрасное.       Что-то, что будет длиться целую вечность.