Сестричка Молли

Стук часов - мерная пытка. Тахако долго рассматривает тихий бег, своим тиканьем сбивающий единственное звучание в стенах сырой кухни. Опять запачкана. Опять Шэнь Мэй и Тахако не договорились, кто займется дряной уборкой, разберется с грязной посудой, с могилой чистоты. Кто избавится от окровавленных осколков, брошенных на пол алым конфетти и зеркальным хрусталем. Тахако нервно сжимает разбитую чашку в руках, пробивающих душащей ломкой. Пакетик с рассыпчатым порошком валяется где-то на столе, и Хасэгава жадно проклинает его существование, свою зависимость и Шэнь Мэй, которая в упор не замечает, как ей, чёрт возьми, хреново. Как всё достало, заебало, вывернуло наизнанку. Ну, или делает вид, что не замечает. Где её носит сейчас? Наверное она вновь не взяла зонт. Именно, зачем ей слушать ту, что проявляет к ней заботу? «Это потому, что я увлекаюсь этой дурью?» — едва успевает задуматься Тахако, пусть осведомлена получше всякого пророка, что спрятанный в дальнем углу шкафчика яд не сумеет найти и собака дряхлого ветерана. Опять перед глазами плывет какой-то блеклый пейзаж. Почему оттенки красного так нагло и беззаботно смешиваются с синим и белым? Ах, да... Дело в дозе, верно? Почему-то хочется заплакать. Зарыдать как малолетка, как бесячий младенец, и от этих мыслей необъяснимо тянет в голос отсмеяться. А что ей, девке, которой едва стукнуло фигово совершеннолетие знать о перепадах настроения? Щелкнувший в замочной скважине ключ заставляет затаить дыхание. Вот и всё. Через мгновение Шэнь Мэй не сумеет игнорировать правду. Она заметит разбитую посуду, увидит дрожь в чужих руках без нужды коснуться их, увидит белоснежную дрянь, не смея сравнить её с сахарной пудрой. Потому что нет умения слепнуть, когда оно так необходимо. Хасэгава счастлива. Да, сквозь столькое время ей удастся лицезреть эмоции на чужом бледном бесстрастном лице. Шэнь Мэй искренне возненавидит, искренне разозлится, искренне пожелает помереть в какой-нибудь канаве. Она не станет лгать о счастливом будущем с улыбкой на лице, которая так откровенно бесит по утрам. Не станет желать доброй ночи, не продемонстрирует свои никчемные кулинарные таланты, настолько отвратительные, что до сих пор в глотке остался противный привкус горелого. Поток слащавых мыслей вызывает улыбку, и лишь стоит задуматься о том, что это финал, Хасэгава чувствует влагу на щеках. О да, сестричка Молли в этот раз оказалась как никогда жестока. Темень кухонного помещения встречает Шэнь Мэй судорожным треском. Тахако жалеет, что не хрустом её собственных костей. Хасэгава замечает как чужие омуты бледной голубизны рассматривают недавний хаос, отрешенно хлопая в нескрываемом недоумении. — Тахако, — шепот Шэнь Мэй как никогда тих. Тих и непривычен, так что Хасэгаву болезненно передергивает. Она не контролирует действий, слов, мыслей, и от этого так безумно хорошо, что почти противно. Хасэгава знает, до Шэнь Мэй, такой придурошной и невнимательной, дошло. Россыпь таблеток меж чужих холодных пальцев и рассыпанных по полу не просто намекают, а прямым тараном объявляют истинный приговор. Тахако действительно смеется: тихо, хрипло, без выразительности. Встаёт на ватных ногах, придерживая края ободранной столешницы, и пилюльки громким стуком бьются о поверхность измазанных кровью полов. Ничего. Не в первый раз и не последний родная кухонька переживает воинственную революцию. — Ну, Шэнь Мэй, — шипит Тахако сквозь зубы, пальцами больно дергая волосы у основания корней. Так легче. — Что думаешь? А ведь Тахако действительно интересно. Любопытно, как она, девушка, чьи принципы тверды как камень и амбиции непреклонны, выглядит сейчас, накидавшись запрещенкой? Жалко? Попытки прочитать в глазах Шэнь Мэй малейший намёк на неприязнь не удаётся: картинка всячески плывет, пред взором темнеет, но дрожь собственных пальцев Тахако видит как никогда отчетливо. А Шэнь Мэй молчит, лишь едва распахивая веки, будто сомневаясь в правдивости ситуации. Бесит... — Да скажи ты уже что-нибудь, чёрт возьми! — голос Тахако едва выдерживает столь высокую частоту, от которой лампа на кухне заметно дернулась на дряхлом проводке. — В чём твоя гребаная проблема? Тебе ведь хочется наорать, правда? На корке подсознания Хасэгава лучше всякого психолога понимает: она пожалеет о сказанном. Обо всём пожалеет. И о собственном страхе вовремя слететь с моста головой вниз, когда была возможность, тоже. — Ты... Ты настолько ненавидишь меня, Шэнь Мэй? Правда упрямишься только тогда, когда дело касается меня? Лишь Тахако успеет заметить, что Шэнь Мэй старается опровергнуть все факты о сказанном, сжимаемая рукой кружка прилетает в стену с грохотом, равным раскату молнии. Тахако не волнуется. Её вообще ничего не волнует. Не сейчас, когда в голову ударил пьянящий наркотик, заменяющий лучшего любовника. Когда она под кайфом, ей не нужно заботиться о голоде. Не нужно заботиться о сне. Не нужно думать о том, что приготовленный ужин вновь полетит из окна навстречу голодным псинам. Когда она под кайфом, ей не нужна Шэнь Мэй. Ни любящая, ни искренняя, ни понимающая. Никакая не нужна. Не нужна, и в холод не сдалась, но Тахако всё равно из раза в раз пишет банальное "оденься потеплей, жопу отморозишь", "внимательнее на перекрестке: если сдохнешь, я приду и плюну на твою могилу", и последнее, на которое так и не хватило смелости отправить: «Я блядски облажалась». Теперь и эта традиция будет забыта в скучном ящике, покрываясь серой пылью. — И давно ты этим... Увлекаешься? — после длительной паузы Шэнь Мэй взглядом задевает прозрачный пакетик, одиноко брошенный на стол. Голос её снова непривычно тих, будто вот-вот, и она в слезах выбежит из дома, печально несясь прочь из общей ветхой квартиры. Так бы Тахако подумала, если не вспомнила, что Шэнь Мэй не умеет плакать. Она вообще ничего не умеет, когда дело касается чувств. Как тугодум, не понимающий элементарного. — Тахако, почему ты не сказала раньше? — не дожидаясь ответа на первый вопрос вновь вторит эта эгоистичная, по мнению Тахако, мразь, решившая притвориться невинным росточком, не тронутым и крупицей злого умысла. Теперь Тахако не чувствует того кайфа и расслабленности, будто долгосрочная ломка взвалилась на плечи в троекратном массиве. Она смеется. Смеётся и плачет. Так, словно клоун, что выступает на сцене, заражая окружающих хохотом, а у самого сердце рвётся в клочья и глаза колются от потока нескончаемой соленой горечи. И Хасэгаву пробивает. Она не хочет быть частью этого цирка. Не хочет играть роль шута. Не хочет послушно работать по сценарию, выписанному чьей-то жестокой рукой. — Почему ты не можешь просто исчезнуть, Шэнь Мэй? — сквозь скупое рыдание вопрошает она, скатившись на пол с жалким всхлипом. — Так ведь будет лучше, не думаешь? Ты там, где меня нет. И я тоже... Здесь. Почему-то завершать фразу до покалывания в сердце больно. Да Шэнь Мэй сама чертов наркотик, похлеще любой ломки и зависимости, синдромов и запрещенок. — Я закидываюсь дурью, Шэнь Мэй. Наркотой, — повторяет она для особо заторможенной, той, что не шолохнулась с места и не соизволила вставить свою двухстороннюю монету в диалог. — Как наркоман, жалкое отродье, у которого всё пошло по пизде, понимаешь? Пауза. Шэнь Мэй, наконец, вникает в суть проблемы обдолбанного сюжета. Тахако понимает это по складке меж бровей, закусанной губе и такому невзрачному взгляду, что прямые и приятные черты лица Шэнь Мэй показались ей до неузнаваемости уродливыми. — Ужин остыл. Подогрей, если не хочешь нажраться холодной стрепни, — последнее, что бросает Хасэгава, прежде чем предпринять попытку встать и уйти. Уйти окончательно. Свалить от всего этого куда подальше. Она лениво зажимает оставленный на столе источник счастья между пальцев, кривой походкой обходя Шэнь Мэй, чтобы не задеть. И вовсе не из чувства заботы. Неожиданным оказывается вдруг схваченное запястье. Шэнь Мэй, опуская голову в пол, намертво схватилась за чужую ладонь, намереваясь отобрать дозу порошка. — Избавься от этого, Тахако, — не поднимая глаз, она вновь дергает за полиэтилен, упорно схваченный Хасэгавой. — Тебе это не нужно. Теперь очередь Тахако называть Шэнь Мэй жалкой. Глядите, она почти умоляет! Вот-вот и на колени встанет, лбом протирая пол, унизившись окончательно. — Не тебе говорить, что мне нужно. По крайней мере, откуда тебе знать? — вздыхая, так обреченно и безнадежно, Хасэгава, наконец, оборачивается к не желающей её отпускать Шэнь Мэй. — Ты ведь всегда была той ещё скотиной, Шэнь Мэй. Не станешь же ты отрицать это, верно? Хочешь, я разрешу тебе считать, что всё это твоя грёбаная вина? Грубо вырываясь из отчаянной хватки, Тахако болезненно хватается рукой за чужие бледные щёки, сжимая до жгучего холодка. — Ты меня раздражаешь, — едва произносит она без капли сострадания, но чувственно ощущает, как каменная маска даёт уродливую трещину. И прежде чем вновь не убедиться в ничтожестве происходящего, Тахако, было, собирается отступить к выходу из ада круговерти лжи и посредничества, как чувствует на щеке жгучий удар от звонкой пощечины, едва не споткнувшись. Похоже, Шэнь Мэй надоело играть в молчанку. Ещё секунда, и Тахако спиной ощущает твердый пол под собой, встречающий глухим ударом, и нависающее в отчаянии тело над собой, раскрашивающее лицо синяками. Шэнь Мэй впервые не жалеет сил, вложенных в кулак. Она наносит удары по чужому разбитому лицу рвано и не точно, но так, чёрт возьми, больно, что у Тахако перед глазами раздражающе плывет. А Шэнь Мэй всё не останавливается. Интересно, какое у неё сейчас лицо? Жаль, Тахако его не видит. Не сопротивляется. Не хочется. Вдруг от взбучки и металлического привкуса во рту станет спокойнее? Последний удар приходится по скуле: самый жалкий, по мнению Тахако. Либо Шэнь Мэй проявляет милосердие, либо силенок в её этих костлявых руках не хватает, но Тахако всё равно бесится. А потом чувствует, как что-то тяжёлое падает на грудь и громко, громко всхлипывает, озвучивая беззвучные проклятия в адрес судьбы, бытия, чего угодно, до чего язык осмелится дотянуться. В любой другой ситуации, когда всё скачет, как сердцебиение пьяного кролика, Шэнь Мэй предлагает просто переспать. Горячий перепих на скорую руку заметно снимает напряжение, а на утро легко притвориться, что вчера никакого дерьма не произошло. Теперь предложить покувыркаться на кровати хочет Тахако, чтобы раз и навсегда дать понять этой эгоистке, что она только для разврата в постели и горазда, ничем более. Ранило ли бы это Шэнь Мэй? О нет, вряд ли.