Duos ignes

             Только спустя сотню общих воспоминаний, нежеланное, — но всё-таки наступившее, никуда не убежишь, время рукопожатий с демоном закончилось, — взросление и три бесконечно долгих лета в месте, которое по самый потолок их мансарды заполнено тайнами и загадками, жмурками с собственными тенями — всё как ты и любишь, маленькая мечтательница? — Мэйбл наконец-то понимает:       люди меняются       Незначительно за неделю — только потеряй из поля зрения, обрежь связь всего на семь дней, и вот перед тобой уже другие увлечения и интересы, изменившиеся принципы, искривлено отраженное мнение, чужое влияние — что угодно, но только не привычная личность, с которой знаком до кончиков ногтей.       Представь, что происходит с людьми за тридцать лет?       Сначала Мэйбл не видит, — не хочет видеть, вещи стоит называть своими именами, милая, даже если от них дрожат губы, — прячется за хлипкой надеждой на то, что они привыкнут, что разбитый витраж можно склеить, что распустившийся шерстяной свитер вернёт свою форму — стоит только подтолкнуть, протянуть скотч, спицы и ждать, трусливо не-замечать неизбежной правды.       А правда такова, что родственных связей недостаточно, чтобы принять — по-настоящему, искренне и честно, оголённой проводкой обнажить всё, что столько лет терзало сердце.       Не помогут морские путешествия и три года под одной крышей — Хижина Чудес достаточно большая для узорчатой паутины загадок и ошибок прошлого, здесь даже в обувном комоде — скелет, — ты думаешь здесь не хватит места для того, чтобы спрятаться от собственного зеркального отражения, видоизмененного за столько лет?       Чужаки — пусть снаружи черты лица их остаются такими же схожими, испещрёнными волчьей жизнью, временем и горечью сожаления, — так что хватит обманывать себя Мэйбл, здесь время — не лечит, оно и стало катализатором этих событий, неотвратимостью конца, первой трещиной в этой бездне между ними, первой искрой, сжигающей все мосты, что так осторожно отстраивались все детство и юность — старшая школа действительно дерьмовое время, постарайся не взрослеть.       И Мэйбл старается — они с Диппером каждое лето здесь, словно им всё ещё двенадцать, их ладони пусты и ожидают свой ломоть тайн, из которых здесь состоит даже воздух; словно никаких других занятий не существует, кроме вышивки поверх узоров свитера и коллекционирования пёстрых наклеек; словно сладости на завтрак — всё ещё хорошая идея.       Словно что-то ещё можно исправить парными кофтами.       Их каждый раз встречают концентрированной нежностью, будто дядюшки хранили её с прошлого лета, бережно по крупицам — и именно поэтому друг от друга им достаётся только вежливость и, на самом-то деле, никому не нужные попытки привыкнуть — в память о прошлом, о времени, которое всё же разделяет отражение напротив.       Они действительно были близки — когда-то.       Когда не было недопонимания и неисправимых ошибок, жалкой обиды, накопившийся злости и одиночества длиной в тридцать лет — постарайся не стать такой же.       И Мэйбл старается, пока её с оглушающий жаждой тянет к обоим, захлестывает обжигающей волной — и она, — как и каждый год, каждое лето, каждый день, — теряется в двух загадках, тонет в двух одинаково глубоких омутах, обманывается невероятной схожестью — но ей уже не двенадцать, отличий между ними больше, чем между молотом и наковальней.       И Мэйбл отчаянно хочет остаться между ними.       И тянется, так отчаянно тянется со своего личного дна к двум протянутым рукам — выбирай, маленькая утопленница, или предпочитаешь утонуть?       Мэйбл оттягивает момент неизбежного осознания, наматывает на вереницу летних дней — таких длинных и тёплых, насыщенных и ярких настолько, что ей больше не хочется уезжать — солнечные лучи дробятся, отскакивают от неё, покрывают весь этот пыльный город, спрятанный внутри карманного мешочка с уже затянувшейся горловиной — унеси с собой, путник, здесь загадок хватит на всех.       И теней с треугольными очертаниями — тоже.       Они станут преследовать перед сном, когда хижина затухает остатками свечей и лампочек, приглушает блики телевизора и настольной лампы в подвале — тогда они тянут в самую глубокую из ловчих ям, с лёгкостью опытного фокусника размывают границы мыслей, опускают на самое дно подсознания, куда человек не добрался бы самостоятельно никогда — открытая книга, славные человеческие души, — скольких же эти тени уже повидали…       Тонкие руки-цепи проникают в распахнутую грудину естества, в стыдливо спрятанную тайну — их в этом городе столько, что ещё одна точно не повредит, — и тянут на себя целый клубок горько-обжигающего, так отчаянно хранимого даже от собственных глаз — колючий свитер, ворот рубашки, низкий голос, крепкие руки, грозовой рокот смеха, серьёзный взгляд, горячие ладони, мягкие волосы, малышка, тыковка, девочка моя, мармеладка       — Нет… — Мэйбл рвётся из пут неправильного полусна, собирает пазл в голове с собственными мечтами — там никогда не было ничего подобного, просто не могло быть, это предательство, это ненормально, это всё снова он, да, наверняка он всё ещё заперт в их головах, прочь!       — Не сопротивляйся, милая. Тебе всегда нравились эгоистичные порывы.       — Я никогда!..       — Это ведь просто мысли, верно? От них никому не будет плохо.       Будет — Мейбл сжимает зубы, накрывается одеялом с головой и прижимает ладони к обжигающе горячим щекам, пытается утихомирить отчаянный грохот сердцебиения, жмурит веки до цветных всполохов под ресницами — нет-нет-нет, это не её, это всё морок, утром пройдет.       И утром действительно проходит, словно медовые нити солнечных лучей отгоняют прочь остатки блуждающих по сознанию отзвуков ночных мыслей — или ты снова требуешь невозможного, лишь отдаляя момент понимания? — и Мэйбл улыбается, ведомая болотными огоньками на самое дно кроличьей норы.       Лето ведь не будет длиться вечно.       Но Мэйбл, как и в двенадцать, твёрдо старается об этом не думать       помнишь, к чему это привело в прошлый раз?       На городской ярмарке шумно и жарко, специи и сладости оседают на языке до остроты насыщенно, флажки и ленты пестрят диковинным танцем в потоках летнего ветерка — Мэйбл присоединяется к ним, кружится вокруг торговцев, вспыхивает сверкающим росчерком — всё такая же, как и прежде, словно детские страхи её не имеют треугольной формы.       Она тянет Стэна за собой, опускается мягким подбородком на крепкое плечо, застывает так непозволительно долго, вздыхает почти-счастливо, но продолжает выглядывать в толпе чей-то силуэт.       — И почему Форд не присоединился к нам?       Она давно привыкает звать их по имени — так привычнее       и легче для принятия.       — Ты же знаешь, тыковка, он не любит подобное, — отвечает ровно, мягко даже, только холодом стали звенит отголосок чего-то болезненно вплетенного в слова.       Мэйбл знает — но утраченной целостностью её ударяет больно.       В вечернем лесу насыщенные оттенки словно отпечатываются перед глазами, остатками недавнего дождя опускаясь на кожу, а свежая сладость зелени заполняет всё естество изысканным дурманом — Мэйбл дышит глубоко и часто, до головокружительного восторга изучая открывающийся мир, энтузиазмом первооткрывателя — словно этот изувеченный городок не был для неё кошмаром.       Мэйбл переступает через обросший мхом пень, сжимает крепче широкую ладонь Форда, утопает в его тепле, ведомая им, и восторженно замирает, почти-наслаждаясь открывшимся видом.       — Не могу поверить, что Стэн упускает это.       Да, обращаться к ним по имени — отличная идея.       Так грань почти незаметна.       — Мармеладка, ты лучше меня понимаешь, что такое его не интересует, — вежливая отстранённость в его ответе, и снова ещё одна искра для остатков этих хлипких верёвочных мостиков, ещё один пласт земли падает в расщелину бездны, готовой поглотить всё, что от них осталось.       Мэйбл чувствует себя так, словно рассматривает старые фотографии из пыльной шкатулки — только вот они ржавыми, — но такими острыми, — ножницами разрезанные на две равные части, раздробленные на разные воспоминания, которые никогда не пересекаются.       Где есть один — нет места для второго.       Пора бы уже разглядеть это.       Они отсеченные друг от друга неисправимым.       — Оставь их, Мэйбл. Лучше подумай о собственном будущем, — они с Диппером всё реже говорят об этой зияющей пропасти между дядюшками, всё меньше пытаются что-то исправить — у него поиск достойного университета, планы с длинными списками и поздние прогулки с… Пасификой? с Венди? — Мэйбл не уточняет, потому что иначе ответных вопросов не избежать, а это то, в чём сознаться она не готова даже наедине с собой.       И никогда не будет готова рассказать кому-то ещё — потому что случившееся слишком ужасно даже для Гравити Фолз.       Ей остаётся только думать — неужели вы действительно этого не видите? неужели это можно спрятать? — когда тени становятся такими ужасающе длинными, а вязкий полог мыслей ложится поверх её задумчивого лица, чернильной мутью оседая, обнажая явственно всех спящих демонов в изломе её крепко зажмуренных глаз — там растворяются отголоски того, от чего утром будет невыносимо стыдно.       А лето заканчивается. Снова.       И в этот раз Мэйбл унесёт с собой осознание того, что родственных связей недостаточно для сближения тех, кто почти всю свою жизнь был так далеко.       И для того, чтобы не видеть в своих ужасных мечтах образы родных дядюшек.