Duos ignes

             — И что же такого ужасного в любви, милая Мэйбл? Разве не её ты ищешь в своих глупых фильмах и книжках? — шёпотом на ухо, когда сонливость опускается на шею удавкой, не позволяя вырваться из уничтожающего плена — при свете дня так легко держать все на расстоянии, но ночь ведь всегда наступает, не убежать.       — Это не любовь, это…       — Желание. Лишь одно из её проявлений.       Голос такой ровный, всезнающий, всеобъемлющий — так могут взывать только с самых глубин души, не спрятаться.       — Значит это неправильная любовь! — Мэйбл вспыхивает, рвётся из пут, разбрасывает по изголовью кровати длинные плети волос, отшвыривает к косому потолку однозначно чужиеличные и навязанныеистинные мысли-грёзы, и застывает, когда треугольник лунного света падает на неё из окна.       Реальность. Наконец-то.       Только напоследок сухим смехом:       — Разве можно любить неправильно?       Можно — Мэйбл отбрасывает одеяло прочь, пуховым краем сбивая задрапированный пудрово-розовой тканью абажур торшера, но, к счастью, ничей сон она взволновать не может, — Диппер, с личными уже дневниками, где-то на очередном ночном исследовании тайн городка, — от лета остаётся всего кусочек, до их семнадцатилетия — неделя.       Успеть нужно многое.       И Мэйбл не уверена, что хочет, чтобы Диппер был сейчас здесь — подобным не делятся даже с собственным близнецом.       Не рассказывают, как желается, чтобы горячие и широкие ладони стиснули её по-девичьи плавный изгиб плеч, — пока другое, зеркально отраженное, крепкое тело впечатывает её в жёсткую обивку дивана, и губы — иссушенные табаком и сквозняком хижины, пылью и холодом ветряного леса — жадным трепетом повсюду.       Такое лучше самой позабыть скорее, сослаться на душные сны, которые посылает этот город, — и скорее уехать прочь, снова прятаться, надеясь на время.       Гравити Фолз — ловушка.       Место, где кажется, что нет ничего невозможного.       Место, где в это начинаешь верить.       Поэтому, вместо того, чтобы просто уснуть, Мэйбл покачивается на самой верхней ступеньке лестницы, готовясь сорваться вниз каменной птицей — протяжно скрипят под ногами деревянные доски, а Мэйбл стоит босая, растрёпанная и в пижаме, она видит синеватые отблески света на полу в гостиной — тихо мелькают кадры какой-то ночной телепередачи: ток-шоу или скетч-комедия, что-то глупое и не смешное.       Что-то, что становится импульсом к действию.       Мэйбл клянётся себе — если бы её блуждающая тень встретила лишь глухо-привычную темноту крепко спящего дома — ничего этого не было бы.       Если бы не монотонно-змеиный шёпот вечного падения оттуда, где никак не может стоять человек, — но невозможно сражаться с тем, что носит твоё собственное лицо.       Если бы не это оглушающе жадное желание находиться рядом с ними одновременно, рядом с каждым из них всё свободное время — и навсегда стереть грань между ними.       Но теперь…       Теперь, когда растревоженные маятники застывают синхронно, а все случившиеся события соединяют в одну-единственную тропу — Мэйбл идёт по ней, вглубь личной кроличьей норы, ведомая тихо-мягким светом болотных огней.       Наконец-то, — довольный скрип-шорох ей вслед, но Мейбл уже не слышит, — для неё всё восприятие игольчатым ушком сужается до одной комнаты, где дерево, потрёпанные обои и гладкий камень сплетаются в общий узор; где тайное становится явным, как бы ни прятались остатки секретов в трещинах в полу.       Где старая обивка дивана между двумя зеркальными отражениями — пропасть.       Форд и Стэн сидят по оба края, почти одинаковым движением прислоняясь к подлокотникам, как можно дальше друг от друга — такие застывшие лицами маски, неприступно холодные друг для друга, каменно-безразличные к собственной тени, такие похоже-разные и до последнего сантиметра кожи закованные в привычную броню — пиджак и рубашка, свитер и плащ.       Друг на друга не смотрят, словно экран телевизора действительно показывает что-то интересное в это позднее время.       А место между ними пустует призраком неисправимого.       Этого расстояния слишком мало, чтобы разорвать мосты окончательно; и слишком много, чтобы дать расщелине затянуться.       Оно идеально для Мэйбл.       Для её расплавленно-мягкого после сна тела, для замёрзших босых стоп и мятой фланелевой пижамы, её широкой улыбки и растрёпанной волны волос, для остатков так и не ушедшего света и лёгкости.       Мэйбл — нить. Штопает по-живому их уже пятое совместное лето, склеивает разорванные фотографии, в подробностях рассказывает упущенные воспоминания, — рыбалка, поездка в город, рухнувший стеллаж в магазине, блинчики на завтрак; поход за грибами, пикник, обвал в пещере, домашнее печенье.       — Жаль, что тебя не было там, Форд.       — Вот бы ты тогда был с нами, Стэн.       И между строк явственно — Я хочу, чтобы вы оба были рядом со мной.       Только без неё швы всё продолжают расходиться.       А сейчас она может пожелать спокойной ночи и уйти — через неделю увезти с собой всё, что осталось, заняться поиском колледжа, найти новых друзей, парня может даже, и выбросить свою испорченную привязанность и не терзаться жаром во всем естестве от своих омерзительных желаний.       Может.       Да только от Гравити Фолз не уйти — это место, где возможно всё, помнишь, Мэйбл?       Возможно улыбнуться так, словно в груди всё не сводит от огня. И заполнить пустоту между ними, хотя щёки ударяет предательско-явственный румянец, когда два внимательных взгляда наблюдают за ней — и стёкла очков отблескивают одинаково.       Обивка дивана принимает скрипом пружин — Мэйбл оказывается зажата великолепно туго между двумя мужчинами, плечом к плечу, как и представляла, крепко втиснутая в чужое тепло, — и хотя ничего неправильного, двусмысленного, страшного не происходит, — пока, милая, лишь пока, — колени сводит дрожью.       — Что смотрите? — спрашивает, хотя ей совершенно плевать, но повисшая тишина слишком ощутимо гудит в голове, разбавленная только шумом телевизора — да и глаз она от него оторвать не может, неискренне заинтересованная.       — Ерунду какую-то, — уклончиво-напряжённый ответ от Стэна.       — А ты чего не спишь? — натянуто-недоумевающий вопрос от Форда.       — Не спится, — Мэйбл отвечает так же скупо, словно ещё старается сделать вид, что всё, как и прежде. Словно её тяга к родным дядюшкам не становится кристально явственной.       Ночь кино на полу с попкорном, когда тебе двенадцать — допустимо.       Полуночные беседы меж двух огней, когда тебе через неделю семнадцать — вызывает вопросы.       Мэйбл падает-падает-падает, когда тянется руками к чужим ладоням — слева шесть пальцев медленно сплетаются с её; справа широкое запястье смыкается с её, тонким. А взгляд всё в экран, только дыхание хрусталём сбивается на губах.       Сейчас они спросят — что ты делаешь, Мэйбл? — а она не сможет ничего ответить, только зажмурится крепко-крепко, запрокинет голову сильнее, и волосы живыми змеями потянутся вниз, по лопаткам, до самой поясницы — откроет беззащитно обнаженную шею и застынет, распятая над кострищем, неспособная справиться с проснувшимся стыдом.       Не спросят — неужели ты думаешь, что подобное можно спрятать от тех, кто мастерски справляется с загадками и создаёт новые?       Не остановят — эта хижина и эти плечи выдержат ещё одну тайну. Даже такую.       Всё как ты и хотела.       А где дым — там и огонь.       Не сбежать от пожара, — а Мэйбл и не хочет, она сама поднесла зажжённую спичку к происходящему — и сейчас пляшет на пепелище.       И всё ластится, склоняется, плавится, судорожно глотает остатки ещё не сгоревшего воздуха — в нём лесной ветер и пыль, тяжёлый одеколон и болезненная жажда.       И злая победа откуда-то со дна души.       Её изнеженное летом и сладостями мягкое тело, восхитительно идеальное в их огрубевших от моря и соли руках, таких жарких и сильных, что губы окрашиваются стыдливым стоном — ладони, одинаково широкие и жадные, легко скользят по спине, пока не встречаются на пояснице, — и словно ударом электричества отстраняются, неспособные действовать совместно, разделить хоть что-то.       Мэйбл — мост. Тянется к крепким шеям одновременно, дрожащими осознанием смелости пальцами сбивает узелок галстука, оттягивает горловину свитера — и к губам: одинаковым, в темноте неотличимым.       Поцелуи у неё поспешные, торопливые, звероватые, до хриплых выдохов на иссушенную кожу — впервые Мэйбл хочет то, что не произнесешь даже мысленно.       К счастью, озвучивать подобное нет необходимости.       Она получает желанное — до онемения в ногах, до пожара в ночи, до солёной влаги на крепко смеженных ресницах — смотреть всё ещё невыносимо, словно стыд не был отринут на верхней ступеньке лестницы.       Остаётся только чувство — пальцы по коже, в томительном прикосновении к судорожно вздымающейся груди, округлым плечам, трепетной чеканки ключиц — натянутое канатом тело над бездной между двумя зеркальными отражениями.       Они пересекаются на ней движениями, больше не отдергивая рук — невозможно оставаться холодно-чужими.       Мэйбл прижимается одинаково крепко — невозможно выбрать.       Когда выжигает до основания, плавит воском, растапливает металлом — невозможно не стать одним целым.       Гравити Фолз — ловушка.       Место для невозможного.       И место, где в это начинаешь верить.