Дары и проклятья

      Слишком ошеломленный, Изуку не сопротивляется, когда его ведут и укладывают на холодный камень. Ему кажется, что он видит что-то вроде жалости и вины в глазах молодой девушки, что связывает его, и что веревки вокруг его рук не такие тугие, как могли бы быть, но в тот момент ему всё равно.       Он просто позволяет делать с собой что угодно, охваченный странным безразличием.       Предательство как будто лишило его всякой воли к борьбе. У него и раньше ничего не было, но любовь к Каччану заставила его почувствовать себя чем-то ценным, живым, и теперь, когда стало ясно, что всё было обманом, Изуку чувствовал себя даже ничтожнее, чем прежде.       Он с безразличием смотрит, как в руки Кацуки вкладывают церемониальный кинжал и подводят его к Изуку, а потом оставляют наедине.       Глаза его родственной души крепко зажмурены — он до сих пор отказывается смотреть на Изуку. Тот гадает, неужели Кацуки не взглянет на него даже тогда, когда нанесет смертельный удар? Неужели Изуку настолько ему неприятен?       Даже если Каччан не хочет его как родственную душу, Изуку всё еще человек. Живой, дышащий… сломанный.       Кинжал, крепко зажатый двумя сильными руками, взмывает вверх, а потом начинает быстро опускаться…       И застывает на полпути.       Изуку молча разглядывает застывшего над ним Кацуки. Позади него толпа начинает волноваться, но он как будто не замечает этого. Никогда прежде Изуку не видел, чтобы этот человек проявлял страх или сомнения, но прямо сейчас Кацуки буквально трясется всем телом. Изуку слышит его громкое судорожное дыхание — кажется, будто молодой юноша борется за каждый глоток воздуха.       Его длинные светлые ресницы трепещут перед тем, как он открывает глаза и на секунду Изуку кажется, что он может увидеть в них проблеск отчаяния. Затем Кацуки вновь принимает решительный вид и заносит оружие.       Однако этого краткого мига колебания оказывается достаточно, чтобы что-то вспыхнуло внутри самого Изуку.       Внезапно несправедливость всего происходящего пробирает его до самых костей. Эти люди никогда ни во что его не ставили, вечно твердили ему, какой он бесполезный, а теперь они же хотят принести его в жертву самым унизительным из возможных способов?!       Изуку не хочет позволять Кацуки отказаться от него. Изуку не собирается позволять другим выбирать его смерть — здесь он сделает выбор сам.       Кинжал вновь опускает вниз, теперь гораздо быстрее, но в последний момент Изуку успевает дернуть руками так, чтобы лезвие скользнуло по его путам, глубоко врезаясь при этом в беззащитную открытую плоть запястья.       Кацуки испуганно дергается при виде брызнувшей крови, как будто он не собирался убить его мгновение назад, а Изуку успевает выпутать ноги и оттолкнуть его ударом в живот настолько, чтобы самому неуклюже свалиться с камня.       Шипя от боли в руке и раздражаясь из-за скользкой крови, мешающей избавиться от остатков веревки, он освобождается окончательно. Несколько членов племени подступают к камню, словно боятся, что он попытается удрать: словно у него есть шансы прорваться через тесное кольцо соплеменников!       Кацуки, однако, кажется, догадывается, что должно случиться. Его лицо бледное, красные радужки горят в сумраке и губы шепчут что-то, что Изуку не может разобрать.       Не хочет даже пытаться.       Изуку пятится к краю обрыва.       Кто-то из старейшин кричит, чтобы Изуку вернулся, и тогда ему даруют спасение, но он только легко и слегка безумно смеется, краем глаза замечая, как Кацуки осторожно подбирается к нему. — Изуку… — шепчет Каччан его имя так мягко и умоляюще, как никогда прежде. — Изуку, пожалуйста…       Изуку улыбается ему, ярко и открыто. — Будь ты проклят, Каччан, — говорит он мягко и ласково, прежде чем скользнуть взглядом по лицам соплеменников. — Будьте вы все прокляты, я не позволю выбросить меня как никчемный мусор!       Он вновь смотрит на Кацуки, который уже почти добрался до него и тянет руку, чтобы вновь схватить, как совсем недавно, когда вел Изуку сюда, на заклание.       Изуку отбрасывает её со шлепком. — Ты не сможешь принести ничего в жертву, если я откажусь от тебя первым, — говорит Изуку напоследок, а потом отталкивается и падает спиной вперед — прямо в пустоту, молясь о том, чтобы смерть была к нему милосердной.       Он погибает почти мгновенно, а в его ушах до самого конца звучит чей-то отчаянный крик.

***

      Бакуго с другой стороны переживает его смерть, как свою собственную. Физическая боль смешивается в нем с ужасом, острой вспышкой расцветающим в груди. Ему кажется, что от него буквально отсекли конечности и что-то внутри горит так сильно, что легкие будто заполнены дымом и невозможно дышать.       Почему, почему только здесь он наконец-то осознал, на что на самом деле подписался?       Поднимая нож во второй раз, он собирался освободить Изуку и попытаться прорваться с ним через племя. Это, вероятно, стоило бы им жизни, но какое это имело значение, если у них всегда будет шанс начать всё заново в следующей? Что значит короткий миг здесь, если у них в запасе останется целая вечность?       Он просто знал, что у него не хватит сил ни на то, чтобы оборвать жизнь Изуку, ни на то чтобы разрушить их связь — что бы он там раньше ни говорил.       Да, когда старейшины впервые рассказали ему обо всем, он был в восторге. Он не только избавится от Деку и связи с ним, но и сможет послужить на благо племени!       Ему только сказали, что он должен лишь немного постараться привязаться к Изуку, чтобы его жертва имела вес, и будучи тем, кто ничего не делает наполовину, Кацуки позволил себе посмотреть на Деку как на человека.       Никто не требовал от него влюбляться, но в конце концов случилось именно это.       И чем больше времени они проводили вместе, тем глубже он увязал. Долг и чувства боролись в нем до самого конца, но стоя с ножом в руках над безвольным телом возлюбленного, Кацуки знал, что он никогда не сможет сделать то, что от него ожидали.       А потом всё закрутилось так быстро, что у него даже не было возможности сказать что-то Изуку. Знал, что это уже проигранная битва, знал, что ему всё равно больше не поверят, но отчаянно наделся, что его хотя бы услышат!       По крайней мере тогда, стоя на коленях на краю обрыва, буквально на собственных костях переживая смерть своей второй половины, он бы мог сказать, что в последние минуты сделал всё возможное.       А теперь Изуку, вероятно, был потерян для него безвозвратно: отныне и навсегда.

***

      …Кацуки думает, что их племя ошибалось. Боги считали отказ от души, кропотливо выбранной и связанной с другой нитями судьбы, не достойной жертвой, но страшным оскорблением.       Несчастья, последовавшие за кощунственным ритуалом, уничтожили их племя спустя всего несколько десятков лет, но Кацуки к тому моменту уже давно покинул его. Пустота, поселившаяся в его груди после потери Изуку, только разрасталась, питаемая ночными кошмарами, в которых он раз за разом переживал случившееся, и оставаться там, где всё теперь напоминало ему о том, что он так глупо потерял, было невыносимо.       Остаток жизни он провел в странствиях, пытаясь найти способ, как исправить нанесенный ущерб хотя бы для их с Изуку перерождений. Случайно встреченная им в одном из путешествий ведьма, умевшая слушать шепот высших сил, поведала ему, что он и Изуку останутся друг у друга, но оба получат своё наказание за попытку спорить с богами.       В каждой новой жизни они будут оказываться рядом, на расстоянии вытянутой руки, но не способные дотянуться друг до друга. Вечно ускользающий слишком рано — и вечно опаздывающий: вечно застрявшие в одном и том же сценарии.       Раз за разом — пока боги не решат, что им достаточно и не позволят им открыть глаза, вспомнить и наконец-то встретиться.