suburbia

солнце катится к горизонту, когда они огибают поле подсолнечников и подходят к домику на дереве. вернее, к тому, что от него осталось: крыша обветшала, краска потрескалась и облупилась, основание тоже не внушало доверия. сынмин с чонином заручились починить все еще прошлым летом, но у них экзамены, помощь по хозяйству и какие-то новые крутые игры, которые нужно пройти. никто не злился — у всех свои заботы, и старенький домик на дереве всего лишь часть воспоминаний. но это часть их воспоминаний, поэтому он так важен. это их место, поэтому они даже спустя три года возвращаются к нему. — как бы не полететь вниз, — минхо садится на самый край, надеясь, что доски не затрещат под их весом. у него на голове венок из одуванчиков, а в руках букет подсолнечников. он все так же очарователен. — не бойся, я поймаю, — чан приземляется рядом с минхо и устремляет взгляд в горизонт. отсюда вся деревня была как на ладони. улыбка трогает его губы — воспоминания все такие же теплые и яркие. желтый диск почти скрывается из виду, оставляя после себя лавандовые разводы, щекочущую пыльцу и теплое послевкусие. минхо перекатывает призрачные солнечные паутинки во рту, вспоминая, как начиналось их лето. в голове сразу всплывает образ долговязого недотепы, который чуть не сбил его на своем чертовом самокате. парень казался смурным, всегда держал руки в карманах и отчего-то прятал улыбку. от него пахло древностью, пластинками фрэнка синатры и свежескошенной травой. он оседал солнечной пыльцой на всех механизмах, зарываясь в самые потаенные уголки. минхо честно думал, что у него на чана аллергия, но это была любовь. пыльная, несуразная, но такая искренняя, чистая, поцелованная солнцем и припыленная липкой неуверенностью. потому что первая настоящая и такая непредсказуемая. — когда мы возвращаемся сюда, я будто переношусь на три года назад, — минхо водружает на голову чана свой венок и улыбается. он подается какому-то порыву и клюет парня в нос, следом идут щеки и уголок губ. — никогда не думал, что одно лето может изменить все. — никогда не думал, что смогу любить кого-то так, — чан перехватывает руки ли, сплетает пальцы в замок и прижимает к груди, как что-то самое ценное, сокровенное, не для всех. там он хранил минхо. он помнил все — от первых откровений до неуверенных поцелуев, которых было слишком много для одного слишком маленького лета. но почему-то больше всего запомнились ночные прогулки, когда мучали мысли и непринятие чувств. когда хотелось или упасть с головой или расшибиться головой о стену. минхо был прекрасен всегда, но в свете луны он становился еще сказочнее, еще нереальнее. чан ценил такие их вылазки за возможность узнать ли настоящего, не прячущегося за маской нелюдимого паранька, в чьем мире было место только для котов, старых книг и джисона. чан попросту боялся, что не впишется в этот мир. минхо боялся, что чан не захочет стать частью его мира. все мысли растворяются с последними закатными лучами, думать не хотелось абсолютно. июньский ветер играет с головами подсолнечников, колышет высокий травяной забор, забирается под льняную футболку и прячется в пышных кронах акаций. опавшие лепестки мешаются с желтой облупившейся краской и липнут к рукам. пахнет чем-то густым, вязким, с нотками сладости и кошачьей шерсти. с привкусов цветков вишни и сливового пирога. рука чана опускается на колено минхо, поднимается выше по бедру, по-свойски лезет под ткань шорт и слегка сжимает. минхо вздрагивает. жжется. они понимали друг друга без слов. они лечили, штопали, учили и учились любить без слов, полагаясь лишь на то, что чувствовали. минхо помнит, как после первой их крупной ссоры закрылся в ванной комнате и снова причинял себе вред. чан тогда чуть не вышиб дверь от ярости и злости, но при виде такого минхо, потерянного, запутавшегося, разбитого, нуждающегося в помощи, сердце сдавило тисками, а все проблемы перестали иметь хоть какой-то вес. он самолично обрабатывал все ранки, клеил самые глупые пластыри с котятами и целовал белые ниточки шрамов, каждый из которых не давал минхо спокойно дышать. они много разговаривали после, не спали всю ночь, встретили рассвет на балконе их небольшой квартирки в спальном районе, непозволительно долго целовались и плакали. горько, болезненно, но свободно и без капли стеснения и сожаления. — возможно, одного меня недостаточно для того, чтобы заглушить всю твою боль и решить все твои проблемы, но у меня нет другого меня, и я отдаю тебе все, что имею. ты — моя самая большая драгоценность, которую я буду оберегать столько, сколько смогу. никогда ни к кому я не испытывал столько любви и желания быть рядом, заботиться, готовить завтраки и возиться с котами, как к тебе. мне тяжело представить и дня что я могу провести без тебя, — чан шмыгает носом, стараясь держаться. горячие слезы текут по его щекам. только с минхо он мог позволить себе такие слабости. — и я говорю это не для того, что ты чувствовал себя виноватым, нет. я хочу, чтобы ты понял, что всецело можешь положиться на меня, доверить мне всего себя, свою душу и свое сердце, — он тычет пальцем в солнечное сплетение на чужом теле и смотрит точно в глаза, чтобы ничего не упустить. чтобы минхо наконец его услышал. — ты даже не представляешь, какой ты на самом деле, каким вижу тебя я. «ты для меня — все самое лучшее на свете. в тебе вся красота моего мира.» им было по девятнадцать, когда они только познакомились. девятнадцать — число их юности, их лета, их любви. в девчачьих сандалях и в цветочном венке, с солнечной пыльцой и кошачьей шерстью, распиханной по всем карманам. она звучит старомодной музыкой из патефона, пахнет росой и домашней едой, а на вкус как само лето. и сейчас, когда им по двадцать два, они сидят там, где все началось, рука в руке, сердце к сердцу, душа к душе. и есть в этом что-то интимное, сокровенное, когда доверяете части своих жизней друг другу и не сомневаетесь, что это останется только между вами. — mon soleil, — французский минхо прекрасен. он все так же любил французские романы и читал их чану. чан почти ничего не понимал, но минхо был ему понятен всегда. — mon chaton, — чан почти ничего не знал на французском, но знал, что по-французски минхо целуется просто крышесносно. чан поворачивается корпусом к минхо, заставляя того повторить за ним. доски недовольно скрипят, но это никого не заботило. расстояние между ними сходится к одному вздоху, когда чан осыпается на минхо чередой поцелуев по всему лицу. все опять жжется, но так минхо чувствует себя живым. он хватается за ткань рубашки на груди бана и почти не дышит. чан же не торопится, осторожничает. хотя скорее дразнит. но им все еще нужна близость, поэтому губы смыкаются на губах, и все происходит будто впервые. вот джисон почти сносит соседский забор, вот первые неловкие попытки открыться друг другу, первые недопонимания и бесконечные прогулки по деревне. со вкусом терпкости приходят и воспоминания о дне деревни и первое «не бросай меня никогда» и поцелуи до рассвета. заканчивается все с приторностью от пыльцы и солоноватостью от слез, когда неизбежное расставание и отношения на расстоянии с не очень частыми встречами. но они справились даже с этим, а, значит, все еще будет. начинается дождь. где-то вдалеке сверкает молния и грохочет гром. чан смеется грозам в ответ, ярко улыбается, и минхо с ним точно ничего не страшно. — мама ждет нас на чай, она напекла блины, — минхо перехватывает букет подсолнухов и считает себя самым счастливым. они бегут наперегонки, заливисто смеются и собирают все лужи на пути. они не боятся промокнуть, упасть, оступиться. потому что они есть друг у друга, а дома всегда можно отогреться горячим чаем с медом. им все так же по девятнадцать. минхо все так же боялся гроз, а чан все так же влюблен в минхо.