Молодые и счастливые

      Когда Юнги спрашивает имя, Хосок тонко шепчет своё, чтобы в догонку — хотя за ними никто, очевидно, не гнался — «а ты?».       — Я Юнги. Уже поздно, мне домой пора. — Хосок не мог расстраиваться, потому что и его вечер подходил к концу. Только мысль всё равно полезла. — Если хочешь, я могу тебя провести. Я успею.       Он не интересовался, как далеко отсюда Хосок живёт. Он лишь дал светлую надежду на продление их знакомства. Хосок согласился. Он позволил себе надувательство, что Юнги, который был уже почти взрослым и сам мог решать, когда вернуться, было известно о том, что Хосоку нельзя гулять долго, а потому и подыграл обстоятельствам. Но ведь они были не знакомы до сих пор, это Хосок немножко мечтал.       Они выходят в коридор, там Хосок снимает с себя чью-то куртку и собирается искать свою на заваленной вешалке, как вдруг Юнги перехватывает бомбер из его рук, а потом надевает его, и Хосок смущается. Нет, это не стыд, это что-то другое. Неловкость за случай. Нужно ли извиняться? Тем не менее, Мин Юнги не выглядит обиженным, помогая отрыть из завала тёплый чёрный пуховик.       Молодость — это ныть о том, что школа доконала, желать свободы от всего, бороться с загонами и бесконечно накручивать себя. Это также не справляться с мелкой дрожью в пальцах, когда не можешь вставить бегунок молнии перед парнем, который понравился, ни с первой, ни с четвёртой попытки.       — Дай, — Юнги тянется помочь снова, и пальцы совсем ослабевают. Становится жарко — конечно, в пуховике в душной комнате. — Голову.       Хосок поднимает подбородок, ему хочется хихикнуть от мнимого сравнения с маминой заботой, но лицо Юнги оказывается неожиданно близко, имея сосредоточенное выражение: сдвинутые брови и поджатые яркие губы, и он замолкает.       У Хосока в руке вязаная шапка с помпончиком, которая вылезла из рукава и которую он неловко перехватил, и он думает, что будет выглядеть как совсем ребёнок. У Юнги ни шапки, ни даже кепки не находится (Хосок нервно осматривает его, просто не зная, куда девать глаза), а он, как какой-то недотёпа, снеговик, или пингвин. Юнги без слов, как ни в чём не бывало берёт шапку и сам натягивает на волосы. Хосок не успевает возникнуть.       — Ничего не знаю, — говорит Юнги, — тебе идёт.       Хосок на это молчаливо хватает губами бегунок молнии и посасывает раз-другой, скрывая улыбку.        — Сок-а? Ты домой? — К ним подходит сосед, с которым Хосок пришёл вместе. — Я сейчас… — суетится: родители отпустили под его ответственность.       — Я, — вдруг говорит Юнги, — я провожу его. — Он поправляет отворот шапки, вынуждая ещё больше путаться в чувствах.       — А?.. — недоверчиво, но Хосок знал, что они знакомы, ходят, кажется, на одни дополнительные по английскому. — Чёрт с вами, провожу хоть немного. Я всё равно собирался заночевать.       Они не прощаются с остальными, выходят наружу. На улице всё ещё зима, всё ещё прохладно и лежит снег.       Сосед достаёт сигарету, и Юнги молча подкуривает своей зажигалкой. Они выходят на пустую тёмную дорогу.       Юнги, видимо, сам не заметил, как взял Хосока за плечи и отвёл подальше от дыма, заняв его место. Хосок еле дышал, пока морозец щипал ему нос и горячие щёки.       — Ты уже сдал историю? — спрашивает сосед.       — Да, так себе, — Мин Юнги кривится. — Кан реальный заёба.       — Да ебанутый что пиздец! — делает нервную затяжку. — Джэйан даже обиделась, что я внезапно словно стал равнодушным к нашим отношениям. Поверить не могла, что за голову взялся.       Юнги поворачивается, бросает взгляд — Хосок успевает, нечего волноваться. — Я потом так долго и настойчиво извинялся… М-м-м. Больше не обижается.       Хосок выдаёт то ли писк, то ли клекотание — маленькая привычка громко эмоционировать. Он думает: а что, если Юнги спешит, потому что у него тоже… Девушка? Ждёт где-то, ей не терпится поцеловать его, в губы, в шею… — Не холодно? — из мыслей вытягивает тихий, приятный голос. — Может, напиши, что уже в пути?       Поникший, но Хосок отвечает слабой улыбкой и кивает, Юнги улыбается тоже и затягивает шнурки его капюшона крепче.       — Знаешь, а дай я свой номер дам, отпишешься потом, как Сок-а будет в доме, — сжав тлеющую сигарету между пальцев, сосед протягивает руку.       — Я и сам могу… — пытается возникнуть самый младший из них.       У Хосока даже печёт где-то в грудине от того, как сильно он желает телефон Юнги себе, чтобы, возможно, разговаривать вечером, когда Хосок не сможет выйти погулять из-за домашки.       Юнги даёт мобильный, просит:       — И адрес в карты добавь.       Они подходят к остановке, сосед осматривается, потом указывает окурком в темноту.       — На шестьсот третьем автобусе или пятнадцатом троллейбусе остановок шесть, потом лучше будет пройти, спокойно где-то минут десять, потом поворот направо, где ещё сейчас стройка идёт, потом немного прямо, ориентируйтесь на здание с зелёными полосами. Тогда уже на сотке до конца почти. Ну, разберётесь.       Он подбрасывает бычок в мусорку и, когда автобус на удивление быстро подъезжает, пожимает руку Юнги, легонько машет Хосоку и возвращается к шумному юному веселью.       В автобусе только один мужик, который клюет носом и каждые несколько секунд дёргается, пытаясь держаться в сознании.       Хосок садится напротив двери, двигается, но Юнги остаётся стоять в промежутке для колясок, держась за перегородку. Двери открываются и закрываются в третий раз, когда Юнги прерывает их молчаливые улыбающиеся переглядки и начинает разговор:       — Так… Где ты учишься?.. Я не видел тебя в нашем…       — Я ещё в школе. Хён.       — Вот как.       — Последний класс.       — Экзамены, — понятливо кивает. — Уже выбрал что-то для себя?       Хосок вздохнул, тяжело и слишком ясно.       — Я учу, взял два, но ведь…       — Понятно. Ничего. Успеешь. Ты же умный парень.       Было интересно, из чего он мог бы это определить, потому что всё, что он услышал от Хосока до этого, было: «Нет, спасибо, я не буду пить, я могу повеселиться и так», когда их компаниями знакомили в центре гостиной на диванах, — и он действительно веселился, шутил и смеялся. А ещё возникла небольшая путаница, когда двое старших парней не могли поделить девушку, и тогда Хосок возмутился:       — Может, вы узнаете, что решила она сама? Что за прикол такой, не считаться с мнением другого человека? Вы вообще собираетесь слышать, а не только смотреть и болтать? За спиной. Прямо-таки достойное поведение для претендентов. Почему бы вам не быть людьми друг с другом?       Проигнорировав насмешку вроде «И всё же тебе надо было выпить» от кого-то, он зацепился за озадаченное «Воу» и встретился с чужим светлым лицом.       С того момента Юнги смотрел на него. Впрочем, Хосок тоже.       Глядя на Юнги сейчас, Хосок понял, что они оба не то чтобы спешили домой. Они сбегали с вечеринки.       — Я думаю, — почти шепчет, — я думаю, я просто стараюсь поступать правильно…       — Не правильно, а по-своему. — Юнги не соглашается. — Разница. У других их правила, у тебя такие. Мне понравились твои. Я думаю, ты был прав.       — Благодарю… Но, мне кажется, я ничего не умею…       — Не думай об этом много, наконец, всё, что существует вокруг, — лишь упорядоченные частицы, которые даже не имеют ни уровней, ни оттенков. Это люди дали оценку, разделив на категории. Я только попрошу тебя просто пробовать, хорошо? Мало что есть серьёзнее импульса попыток.       Юнги стиснул его руку, лежащую на перегородке, ладонь была ледяной. Хосок хотел верить, что сегодняшняя встреча повлияет на его будущее самым прямым образом. Посмотрел так, чтобы незаметно, но Юнги встретил его глаза искренним взглядом.       — А ты, хён, ты долго пытался… Ты сейчас доволен?..       — Знаешь, я бы мог ответить, что это моя судьба или что-то такое, но я решил, что это то, с чем я могу работать. Что стало важным. К тому же, пока рано говорить, нас не познакомили ещё как положено. Но я давно этим занимаюсь… Хотел бы послушать?       Вопрос был глупым: Хосок теперь мечтал об этом. Сполз по сиденью, если бы не стекло, возможно, толкнул бы Юнги в бедро коленом. Отвечая, он улыбнулся одними уголками губ.       — Тогда позже. Это что-то похожее на старую американскую школу. На самом деле, интересно, как можно говорить об одинаковом, хотя реальности отличаются. Но, что касается битов и речитатива, то здесь можно поэкспериментировать. Поэтому, видимо, в какой-то момент я задался вопросом наследия.       — Я буду ждать, хён.       Их большие пальцы едва касались друг друга на гладкой и блестящей в тусклом свете поверхности поручня. На указательном чужой руки чернела полоска кольца.       — Только пообещай, что скажешь правду. Надеюсь на твою честность.       Голос Юнги завораживал, ему только бы говорить. Хосок чувствовал спокойствие, когда посмотрел в окно, за которым тьма играла в догонялки с огнями дорожных фонарей. Мимо них проехал эвакуатор с помятой в бок машиной. Но он больше не хочет думать о плохом.       — Хосок? — тот откликнулся на имя, оно звучало непривычно, но естественно, а в глазах Юнги было видно, что он собирается словно в чём-то признаться. — Пошли.       Мужик остаётся ехать дальше, наверное, совсем обоснул. Они оказываются в конце частного сектора, днём здесь пестрит зелень, а ночью становится одиноко и пусто. Цыкая какую-то мелодию, Юнги сверяется с маршрутом в карте на смарт-часах. Времени, чтобы успеть на последний автобус, осталось достаточно, можно не спешить.       Было что-то такое в прогулке с Юнги, что Хосок, очевидно, запомнит этот вечер навсегда. Присутствие рядом разжигало все внутренности, отгораживало от холода. Он почти не услышал, как где-то залаяла собака, просто задумался, какое красивое у Юнги лицо и как ему приятно даже молчать. Чудо.       Когда Юнги наскочил на его руку, хватаясь за запястье, Хосок не услышал собственного сердца.       — Что случилось…       — Собака. Боюсь. Я знаю, что не нужно, но всё равно.       — Тише. У тебя есть свои причины для этого, — свободой ладонью он подхватывает за рукав руки, которая пальцами сплетается с его, и начинает гладить.       — Я много чего боюсь, чтобы ты знал.       — Ничего. Ты просто человек.       Юнги соединяет их ладони перпендикулярно, близко, ближе некуда. Нужно отвлечь. В первую очередь себя.       — У тебя всегда руки такие холодные? — спрашивает Хосок.       Юнги смущается, а потом становится загадочным.       — Это потому что у меня душа злая, чёрная-чёрная, как самая лучшая смоль.       Хосок от его слов аж глохнет на мгновение.       — Не верю. В следующий раз лучше говори, что пришелец.       — Пришелец? — улыбнулся, чарующе так. Самое то для поцелуя. — А что бы ты тогда делал?       — Не думал даже. А ты?       — Я бы спросил у этих пришельцев, как они реализуют свободу в своём мире. Хотя смысл рассуждать об этом, если мы не знаем, есть ли у тех разум.       — Либо душа. Различные уровни душевной организации требуют различную силу контроля над хаосом. Оттуда и свобода может быть естественной.       Лай затихает за их спинами, и больше нет причин держаться за руки, но как же Хосоку не хочется, чтобы Юнги отходил от него ни на метр сейчас. Как же не хочется отпускать его.       — То есть ты считаешь, что хорошенькие люди в своём абсолютном, сплошном превосходстве как социум смогли бы благотворно сосуществовать? — удивляется тот. — Это невероятно. Тогда это население одинаковых существ, потому что иначе разные интеллект и обстоятельства вынудили бы одного желать власти, а другого спокойно собирать гербарий в лесу. Никакой дружбы вообще. Да и как будто одинаково ужасно, высокое или низкое развитие жизни где-то вне нашей орбиты.       Хосок нахмурился:       — Ты прав. Мы ничего не знаем о пришельцах. Но…       Он замолкает и замечает стройку, пока Юнги ждёт, чтобы продолжал, хочет слушать и слышать. Дважды гладит костяшку большим пальцем. Они сворачивают.       — Хосок.       Достаточно только одного имени от него, и Хосок уже готов отдать что-то. В книжках о первой любви даже примерно писали не так.       — Но иногда я думаю, что наше сознание никогда не сможет рассмотреть все мыслимые варианты. — Он чувствовал, как чужая рука грелась. — Сильно страшно?       — Может быть, я просто хочу держать тебя за руку.       О следующем, что сделал Хосок, он мог сожалеть впоследствии ещё долго, но если бы не сделал — жалел бы тоже. Он подтянул сцепленные руки к губам и мягко поцеловал в тыльную сторону ладони Юнги. Ему хотелось упасть без чувств, потому что они не помещались. Хосок перед тем, как его могли ударить, протараторил:       — Ты бы понравился моей собаке.       — Считаешь? — голос Юнги немножко прихрипший.       — Конечно. Он чувствует людей. Я Джека хорошо воспитал. Возможно, вы бы подружились, и ты бы понял, что собакам стоит дать шанс. Послушный такой, верный, а взор умный!.. вот, как твой!       — Ну спасибо! — и сам же первый сбивается на смешок.       Они выходят на какую-то главную дорогу, освещённую большим количеством огней, и Хосок первый расцепляет руки. Медленный шаг в молчании продолжается до тех пор, пока не показывается автобус, подъезжающий к остановке.       — Хён! Это наш! Я тебе говорю!       Он срывается на бег, несётся по заледеневшему тротуару вовсю, глотая холодный воздух, и гогочет как ненормальный в ощущении радости и свободы. Юнги сзади громогласно кричит от усердия, но старается не отставать. Хочется раствориться в моменте, в тишине улицы, двигаться вперёд, пока не загорятся лёгкие. Хосок подбегает, собирается уже вскочить, но оборачивается на звук замедляющихся шлёпающих шагов и спотыкается об пол. Наверняка упал бы, если бы подоспевший Юнги не подцепил его за капюшон вверх, втягивая в автобус целиком.       Транспорт приходит в движение, и Хосок, пытающийся восстановить дыхание, в прострации чуть не сбивает телом Юнги.       — Держись, самые быстрые ножки на корейских улицах.       Тот с дрожащими коленками еле-еле усаживается, Юнги следом.       — Ого… — робко мямлит Хосок. — Это было круто.       — Ага…       Постепенно их рваные вдохи-выдохи утихают, и Хосок жадно прислушивается. Либо ему кажется, либо сердце Юнги бьётся быстро-быстро. Он собирается что-то сказать, но не находит слов… Юнги подаёт голос первым.       — Мне тоже понравилось! Веришь? — он смотрит глаза в глаза, и Хосок борется с тем, чтобы не отвести взгляд, кивает, как умеет связно уже. — Я волнуюсь, что не достаточно показываю свою реакцию.       — Нет, всё хорошо, хён. Я понял.       Вдруг Хосок чувствует, что успел устать после такого насыщенного вечера. Голова без лишних мыслей устраивается на тёплом плече Мин Юнги, а глаза слипаются в полудрёме так легко, что сон обнимает мгновенно. Время расплывается среди образов о прекрасном будущем, о счастливой любви и чувстве душевной безопасности. Хосок улыбается сквозь сон, руки падают куда-то на колени…       — Хосок… — шёпот где-то в помпоне рассеивает иллюзию смутных бликов, и он трепещет ресницами, тусклый свет вдруг бьёт по глазам. — Это здесь?..       Хосок подтягивается по сиденью, опираясь на бедро… А были ли у него серые джинсы… Осознав, он нервно отдёргивает руку от Юнги и потеряно смотрит в окно, мысли разбредаются. Темно…       — Следующая, всё верно, — не зная, как себя вести, он первым вскакивает к выходу.       Юнги идёт задумчивый весь путь к дому. Хосоку хочется кричать, плакать, прыгать. Так много и так мало. Голова кружится…       — Пришли, — говорит у нужного подъезда, и его одолевает ступор. Вот и… всё? Конечно, он бы мог оттягивать конец этого дня, но больше некуда. Сейчас с ним Юнги, которого нужно запомнить и прокручивать, прокручивать, и его слова, и его глаза, и его губы, которые постоянно хотят в чём-то признаться.       — Мне понравилось, — напоминает Мин Юнги. — Может быть… Ты бы мог дать свои контакты… Хосок…       Тон такой, будто он в мгновение что-то теряет. Он… боится? Хосок, который неосознанно немного отступал в сторону двери, делает несколько шагов впритык.       — Конечно! Записывай, хён.       Он диктует и видит, как тот не только печатает цифры, а ещё и проговаривает их одними губами, и Мин Юнги такой красивый, такой фантастический, самобытный, интересный, завораживающий. Какой же он тогда в свете дня… А в грудине чешется что-то сделать с ним таким… Хосок не слышит простенькую мелодию гудка на своём телефоне.       — Хён, можно я тебя обниму? — И сразу же налетает на растерянного хёна, собирает складки бомбера. Юнги осмеливается и сжимает ему плечи.       — Лев просил смелости, а мне кажется, что я просто обязан подружиться с Джеком.       Он шепчет в ворот пуховика и этим обжигает шею. Хосок цепляется за спину крепче, прячет красный от мороза нос в плече.       — Всё будет, хён.       — Иди, а то сам я тебя отпустить не могу.       Сердце рвётся сбежать навстречу.       Хосок прижимается губами к ткани бомбера и оттягивает свои руки от хёна. Каждый шаг от него даётся сложнее, особенно, когда он успевает:       — Спасибо. Доброй ночи.       — Спасибо… Спокойной ночи, хён. — Поднимает ладонь, мотает туда-сюда. И сбегает, потому что иначе у них, очевидно, попрощаться не получилось бы.       Дома, когда он снимает пуховик и мечтательно обнимает свою нелепую шапку, звучит из родительской спальни:       — Кушать наложить?       — Нет, мам, я сразу спать, — отказывается он, поняв, что сегодня больше не способен ни на что.       Он врывается в свою комнату и готовится ко сну, почти ничего не осознавая в порыве сильнейшего в жизни всплеска. Мысли кувыркаются от одного к другому, но и одно, и другое только об одном. Потом ломает голову, не зная, как лучше подписать новый контакт. Набирает, стирает, набирает и стирает снова.       Перед самым сном он попытался листать ленту, фото, видео, но в мыслях настойчиво балаганил чужой номер. Хотелось поделиться куда-нибудь об этом, но единственный, с кем хотелось поделиться больше всего, был Юнги. Наконец, он уснул с телефоном в ладони и с предвкушающей улыбкой на лице, не дождавшись, как от абонента «Юнги-Хён» приходит «Дома. Спасибо ещё раз за сегодня. Сладких снов».