Алкагест и оксид-хлорид сурьмы

      — Декабрь, значит. Близится Рождество. Новый год. Праздники выводов и надежд. У меня была одна надежда — не сдохнуть, а вывод — что на семью ни в чём нельзя положиться.       На слайде алели две окровавленные фигуры. Чернела подпись: «Отец и Сын».       Из живота Отца к шее Сына тянулся багряный штрих пуповины. У Отца из черт лица был только распахнутый в гримасе рот.       У Сына были только глаза и уши.       Одну руку он вскинул, скрючив пальцы; другой схватил пуповину. Под его хмурыми бровями блестели слёзы.       Отец и Сын отклонялись друг от друга — пуповина между ними натянулась до тонкой нити. Под ней была могила. У ног Сына — лопата со свежей землёй на совке.       — Тяжело мне сейчас, на самом деле, не то, что я на четверть бухой и что вскрываю себе пузо в пятисотый раз, чтобы кто-то один из зрительного зала преисполнился, — Нил Блейк сидел на краю сцены, подальше от света проектора; у его бедра блестела пластиковая бутылка, — а то, что хуй семейные страшилки расскажешь без контекста. На «Отце и Сыне» — и картине, и фигурах, изображённых на ней — вы можете увидеть паутину плоти. Пуповина их связывает вместе, а паутина налипла на плечи. Каждая страшилка — такая вот паутина: всё, чем я есть сейчас, от, — он потряс бутылкой, — до моего пиздюкового роста и великанского веса было предрешено генетикой и грехами отцов-дедов. Вот как мне рассказать, например, про вот это, — Нил поднял руку, демонстрируя шрам, — которое возникло от инфекции, которая возникла потому, что я мыл посуду без перчаток… Как тут не вляпаться в подсюжеты: что царапину мне оставил один добрый одноклассник, что его звали Нед Эверглейд; что перчаток у меня не было, потому что я не мог допроситься отца их купить, а что могу купить их сам, я своим детским мозгом ещё не осознал… Видите? Я просто вскользь про шрам — и сколько затряслось струн паутины. Это как мыльная опера на миллион серий. На самом деле, суть в том, что моя бабушка умерла.       Тишина.       — Муж у неё был… Сравнить его с дерьмом было бы слишком лестно. Дерьмо — это всё-таки результат очищения организма. Он разрушал всё, на что дышал. Меня он, — Нил похлопал себя по животу, — кормил, вы видите, что со мной стало. Мне было девятнадцать. Я закончил школу, и смысл моей жизни заключался в зарплате с бесчисленных подработок. Однажды я дозвонился бабушке. Я стучал зубами ей в трубку, потому что как раз шёл с одной подработки на другую, зима, холодно — и тут до меня дошло, что, говоря своё обычное «да так, потихоньку», она как-то тоже стучит зубами. Какого, собственно, хуя, подумал я. Я же ей привёз всё, чтобы этого не было. Мы с отцом так срались за то его пальто с подкладкой, я это пальто едва ли не силой на бабушку надевал, газлайтил её, что оно никакое не отцовское. Я так и спросил: что за хрень, ба? И вот так, по словечку, узнаю… На самом деле ничего — но это было далеко не первое моё родео, никак нет. Когда моя бабушка отказывалась говорить проблему напрямую — это всегда был верный признак полной пиз-зды. Послал я к чертям одну из моих подработок и приехал. В её доме — Арктика. Отопления нет. Дед не платил свою долю. Я смотрел на него, — Нил протянул руку в сторону, — и какой же беспомощный смех корчился тогда в моём брюхе. Мне выпала редкая возможность созерцать абсолютное зло.       Рука Нила упала на сцену. Его глаза остекленели.       — Бабушка не хотела ехать в город. За то время, что мы жили в той квартире втроём — у меня ж отец есть, вон, стоит — было так много скандалов, которые кончились тем, что она ломилась наружу, одевалась и плакала, просилась обратно в Катонсвилль. Много дров перегорело, пока я смог простить себе то, что кричал на неё — она ведь была очень упорным человеком… Сколько бы аргументов я ей ни наговорил о том, почему лучше остаться в Балтиморе, на диване, разложенном ей в углу коридора, с духом перегара и сыном, которого приводило в ярость каждое её движение, с полудохлым, но отоплением, у неё всегда были аргументы против. «Я доеду сама». «Лучше там». «Я у людей спрошу, как доехать». И «здесь — как в тюрьме». Она была права. А я не слушал.       Нил тяжело вздохнул.       — Я уже сказал вам, чем всё кончилось. Финал от этого легче не станет. Я думал, что спасаю мою бабушку от холода и болезни, которую она не выдержит в восемьдесят лет. Не знаю, кто заболел первым. Отец ли, чьи передвижения всю жизнь были для меня загадкой, я ли, шаставший по всему Балтимору с задачей «накопить на переезд»… Началось ли всё с холода, который проникал сквозь наши дешёвые стены… Быть может, я просто носил этот холод с собой. Везде. Помню недели три, на протяжении которых меня преследовала боль в колене: нестерпимая, от каждого шага. Одним вечером я ввалился в одно кафе и сидел там до закрытия в надежде, что боль уймётся. Я так хотел, чтобы всё хоть ненадолго закончилось, и рождественские желания сбываются. Мы, все трое, слегли.       Пауза.       — Когда я повысил кредитный лимит на своей карте, по степени облегчения это было сравнимо только с выдавливанием огромного, давнего прыща. Я верил, что деньги решают всё. Мне было плевать, в насколько глубокую кабалу я влезаю — я спорил с больницей, оспаривал каждый цент, рычал соплями. Под завязку занятый этим да подработками в отцовском компьютере, я ни разу не посетил мою бабушку в больнице. Там она и умерла.       После короткой тишины Нил постучал по сцене пяткой, осмотрелся, развёл руками и, кряхтя, переваливаясь, влез обратно на сцену.       — Что было дальше — достройте по картинам. Я всё.       Он ушёл в закулисье, на ходу опрокидывая бутылку в рот. Не остался ни на овацию, ни на освистание.       — Эпатажная личность, — молвила Альбина Люпо.       По её тону Ричард понял, что в следующий четверг не ему быть главным блюдом на художественном кружке. Место на тарелке ему всё равно придётся занять — как же без натурщика — но в центре внимания будет не он.       «Я всё», так сказал Нил Блейк… Он мог уйти когда угодно.       Конечно, мог. Будучи художником, он служил абстрактному. Выдумкам. Ричард служил Секретной разведывательной службе Великобритании — и уходить он не то что не мог. Он не хотел.       Ничуть.