Алкагест и оксид-хлорид сурьмы

      Нил даже не вскрикнул, когда ему зажали рот и втащили в шкаф. Он был готов — и деревянно не против — умереть здесь и сейчас, в сильной хватке незнакомца, но его не душили.       — Тихо, — зашелестело над ухом.       Бейтман. Что он здесь делает? Нил понял, когда услышал, как неуклюже, невпопад звякает замок входной двери.       Наконец дверь дёрнули от дверного проёма, вторглись внутрь. Вальяжные шаги двух пар ног не таились. Нил слышал глухое постукивания лома о ладонь — рукоять молотка хлопает о ладонь похоже… В Италии Нил не убивал, но, на свою беду, он никогда ничего не забывал.       Клацали выключатели в немногочисленных комнатах квартиры. Два похожих голоса заговорили по-итальянски:       — Его здесь нет.       — Ясно. В барах будем искать?       — Много чести, у нас своих дел нет? Вернёмся завтра.       — Тётя уже послала этому недоумку весточку, чтобы он удалил к чёрту эту свою карикатуру.       — Вернёмся завтра.       Входная дверь щёлкнула, закрываясь. Руки отпустили Нила и открыли дверь шкафа; Нил вывалился наружу, раскидывая руки и щуря глаза.       — Тихо, пригнись. — Ричард Бейтман ловко шагнул мимо него и прильнул к стене, со стороны, у окна. Нил пригнулся неохотно. Его подход к суициду был утилитарным — и включал отсутствие вреда для посторонних, не больше неизбежного.       Из окна Нил слышал, как шум мотора — глухое, мягкое урчание дорогой машины — отдалился.       — Они уехали, — сказал Ричард, отворачиваясь от окна и переводя взгляд на Нила. Нил выпрямился, заправил волосы за ухо и упёр кулаки в бока. Взгляд Ричарда не давил на него, но он ощущал осуждение. Ричард шагнул ближе, глядя сверху вниз:       — Это были племянники Альбины Люпо. Они — садисты, пытают людей ради развлечения, она их прикрывает. Я тебя о них предупреждал раньше.       Нил кивал, пружиня на пятках, и сунул кулаки в карманы.       — Они говорили о том, что вернутся за тобой завтра — скорее всего, тоже ночью. Они планировали тебя выволочь из кровати и потом пытать, характер пыток мог быть какой угодно. Тебе нужно как можно скорее уехать отсюда, — Нил кивал. Ричард поджал губы и засопел, — Зачем.       — Карикатура зачем?       — Зачем ты её выложил. Зачем нарисовал. Зачем… Вообще всё.       — Ричард, честно, я ничего никому не хотел портить. Это твой террариум, твоя клетка, я… — Нил сморщился, — Я не умею помогать людям. Я никому ни разу в жизни не помог — и тебе не помогу, тем более с твоими… Сложными делами, я понятия не имею, чем ты занимаешься. Хотя, если проституцией, то я понимаю — я бы тоже этим промышлял, если бы были внешние данные.       Раздосадованно закрыв лицо ладонью, Ричард принялся шагать по спальне. Он по привычке подмечал детали. Вещи разбросаны по мебели, в шкафу их не было — чтобы было легче собираться. Наполовину разложенный чемодан. Единственное организованное место — письменный стол с графическим планшетом. Ричард остановился:       — Не надо умирать. Твои близкие бы хотели, чтобы ты жил.       — Зачем ты пришёл ко мне?       Ричард медленно обернулся. Нил смотрел на него, на его силуэт, выцветший в сочащемся из окна свете фонарей. Он обошёл его:       — Сейчас включу свет, — и щёлкнул выключателем.       Ричард машинально прикрыл глаза и опустил взгляд — он привык адаптироваться к разному освещению, важно было не смотреть на источник света… Он никогда не терял бдительность. Когда он поднял глаза, он обнаружил на себе пристальный взгляд Нила.       Нил рассматривал его не оценивающе, без влечения, всего лишь внимательно. Полузадушенное желание опять восстало из мёртвых…       — Зачем ты пришёл, Ричард? — сказал Нил мягко, — Чего ты ищешь? Что, ты надеешься, я смогу дать тебе?       Ответ пришёл естественно и просто, искренность тянулась к искренности.       — Я ищу себя.       Нил выпрямился. Глубоко вдохнул. Его лицо разгладилось, серьёзнея. Он коротко сморщил нос, как кролик, чтобы подтолкнуть очки вверх по носу; побарабанил пальцами по дверному косяку и покачал головой:       — Пиздец запросы, конечно, но, дай Боже, до самолёта как-нибудь успею. Раз уж ты так хочешь, чтобы я жил.       — Ты… Серьёзно?       — Чего ты хотел? Если ты задумывался о том, что будет, когда ты ко мне придёшь. Ты хотел поговорить со мной, обсудить семью, семейные травмы, чтобы я нарисовал твой портрет? Что? — Нил указал на свою незастеленную кровать и сел за письменный стол. Его голос был мягким приглашением, — Рассказывай.       Ричард медленно подошёл к кровати. Он шагал бесшумно, будто крался на задании; на матрас он сел, распределяя свой вес так, чтобы издать как можно меньше звука.       — Да. Я хотел, чтобы ты меня нарисовал, — он пристыженно опустил голову.       — Хорошо. Бумага или планшет?       — Бумага.       — Карандаш, акварель? Маслом не получится, хоть режь.       — Карандаш. Просто… Мне много не надо, я всё понимаю, просто… Набросок.       — Ты хочешь понять, как я вижу тебя?       Взгляд Ричарда был болезненным. Нил обошёлся без наигранного сопения и кряхтения, без бравады, когда шёл за стопкой офисной бумаги, точил карандаш, разминал свой ластик. Ластик был от фирмы Фабер-Кастелль, похожий на комок глины — не оставлял катышков, при соприкосновении с бумагой впитывая грифель. Нил задумчиво жевал губы, рассматривая ластик, и поднял его:       — Это ты, Ричард. Ты можешь принять любую форму. Ты гибкий и изворотливый. Но твоя изворотливость ограничивается делом, — Нил отодвинул локтем графический планшет и разложил ластик на бумаге, пальцами распрямил его в лепёшку, потом скрутил трубочкой, — Я, к сожалению, наболюдательный. Я наблюдал за тобой, хотя не пытался — ты притягивал глаз эстетически, потом объясню.       — Эстетически?..       — У тебя глаза, как окна офисного здания. Ричард, ластик. Ты можешь принять любую форму — быть обаятельным, сильным… Ты не пытался обмануть меня — иначе ты бы подлизывался, а ты говорил всё прямо. Но смотри, — Нил попытался вытянуть от ластика кусок, смять, скрутить детали, создать форму, — Видишь? Я хочу слепить чёрную птицу. Ластик уже серый — сколько грифель собирал, как усердно работал. Но у него не глубокий чёрный цвет, а именно серый. Серая усталость от работы. Он не сложится в птицу, потому что тогда материал бы не был продуктивным и полезным. Я не знаю, кем ты работаешь, проститутка — мой единственный вариант, но ты слишком… Независимый для того, чтобы быть проституткой. Независимый в том плане, что ты не цепляешься за деньги. Значит, тебя волнуют не деньги. Тогда что тебя волнует?       — Я хочу исполнить свой долг. Я хочу… Сделать мир лучше.       Нил непонимающе сощурился:       — Я не понял. Ты сказал, что хочешь найти себя.       — Да.       — И долг исполнить тоже хочешь.       — Да.       — Долг — ты можешь не рассказывать, что это такое — твой долг это то, что ты выбрал? То, во что ты веришь?       Видя, как напряжённо хмурится Ричард, Нил наклонился вперёд:       — Смотри, вот за бабушкой бегать — это был мой долг, который я нёс, потому что я в него верил. Я дерьмово справился. Я приказывал, помыкал, рявкал на неё — потому что у меня не было сил ни на что другое. Я хотел заполнить её физические потребности, а всё остальное было для меня второстепенным. Но я верил в то, что делаю. Это было то, что я хотел оставить после себя.       — Наследие?       — Зови, как удобно… Я не знаю. Я не верю в наследие, особенно в цифровую эпоху. Тут каждый третий наследие пытается оставить. Люди не хотят вкладываться в долгосрочное развитие, когда что-то смотрят, читают, поэтому в мировом информационном кровообращении циркулирует опиум, фастфуд и сладкая конфета. Я не верю в то, что меня запоминают, я не верю в то, что кто-то по-настоящему проникается. Они проникаются по-своему, потому что каждый ищет что-то своё. Я хотел…       Нил прикрыл глаза. Его рот скривился от боли.       — Я хотел оставить после себя… Тех немногих людей, к которым я не смог убить в себе любовь. Любить это дорого, а я скряга — и я хотел, чтобы они были если не счастливы, потому что счастья как постоянного состояния не существует… Я хотел, чтобы они были хотя бы в безопасности. Живы и здоровы. Остальное бы прибыло, — Нил тяжело вздохнул, — это был мой долг, и я в него верил. Мне говорило пару психиатров про любовь к себе, самодостаточность и созависимость, трали-вали, тыры-пыры, но я никогда не хотел ни с кем… Слиться. Я никогда не нуждался в ком-то. Просто были люди… — рука Нила, держащая ластик, задрожала. Его голос стал сдавленным, — Пара человек, всего пара человек… От вида которых я чувствовал себя счастливым. И моё… — он прижал руку к груди, сжал кулак на футболке, — Моё беспокойство за них, моё неугомонное желание помочь, из-за которого я до сих пор бегаю, как ужаленный, и рисую памятники… Это неотделимо от меня. Я не умею иначе. Никогда не умел, — Нил развёл рукой, — так вот как-то. Давай теперь про твой долг. У тебя так же?       — Нет.       Ричард покачал головой. Почему к глазам подступали слёзы?       — Нет, нет, нет. Я не верю в то, во что делаю, это пусто, в нём нет… Человеческого. В нём нет… Ценного. Важного. Доброго. Я не борюсь за добро. Я борюсь за сторону. Я… Не…       Ричард сомкнул ладони на лице. Его плечи затряслись от глухого рыдания. Нил поднялся со стула.       — Я думал, — прошептал Ричард, — я думал, что я делаю что-то… Важное… На самом деле нет. Я всё испортил. Ты прав, я шлюха. Я просто шлюха, я просто вещь, я просто красивая, полезная вещь, ластик, который вытирает то, что скажут.       — Ричард, я сказал, что ты проститутка. Проститутка — это просто слово, профессия, без окраски, — Нил сел рядом. Ричард косился на него сквозь непрошенные слёзы, а Нил не знал, что делать — он не умел успокаивать. — это просто профессия. Работа. Работу можно менять.       — Такую, как моя, не меняют. Только через гроб.       — Ладно. Тогда смирись.       — Не могу.       — Тогда… — бессильно помолчав, Нил хлопнул себя по бёдрам, — Прости. Я всю жизнь отказываюсь от того, что сложно даётся. Исключением были только чужое физическое благополучие и деньги, и… — он умолк снова, будто хотел что-то добавить, но не решился.       Ричард сидел в молчании, не понимая, греет оно, как одеяло, или топит, как холодная вода.       — Нил… Нарисуй меня. Пожалуйста.       Без единого слова, словно по нажатию кнопки, Нил пошёл к столу и устроил лист офисной бумаги на столешнице. Он порывисто, прямо двигал карандашом, рисуя штрихи. Издалека Ричард видел, как он рисует круги и квадраты, прямоугольники, штрихует их бока — воссоздаёт трёхмерность.       — Расскажи мне что-нибудь, Ричард. Что-нибудь хорошее и интересное.       Ричард долго думал… Нил ждал, положив карандаш на бумагу. Под его взглядом Ричард медленно начал рассказывать:       — От засухи трескается земля. Она становится похожа на асимметричные плиты кафеля.       Нил кивнул.       — Всё начинается от малоподвижного высокого антициклона… Высокий антициклон тёплый. Тёплому воздуху просто некуда уходить, он, как вирус, как королевская семья, в которой женят двоюродных сестёр и братьев, висит над территорией, и обычно это длится два-три месяца. Осадков нет, температура воздуха высокая — относительно местности, всё относительно местности… Истощаются запасы почвенной влаги, высыхают водоёмы. Сначала почвенная засуха, потом гидрологическая. Растения не могут продолжать фотосинтез или обрабатывать углеводы. У кактусов, например, есть восковые кутикулы, они могут переносить засуху, закопанные семена тоже могут пережить засуху — но обычные растения так не могут. Они просто погибают…       Ричард рассказывал. Шорох карандаша по бумаге был как аккомпанемент, как саундтрек.       Он говорил о ливнях, о горах Азии с необычными для английских и американских ушей названиями, о том, что тропики есть на всей планете, даже в северной Аляске — везде, кроме Антарктиды.       — Благодаря тропикам у нас есть питьевая вода.       — А их вырубают.       — Да. В Амазонии вырубили десятки тысяч километров тропического леса, а в бассейне Амазонки содержится пятая часть мирового запаса чистой воды. Мирового. Кофе, какао, средства против рака — всё из тропиков, а мы их разрушаем.       — Пиздец.       Нил редко поднимал взгляд на Ричарда с бумаги — только чтобы поймать черту, прищуриться… Он не говорил ему, как сидеть, он штриховал хаотично — а потом катал смятый в трубочку ластик по бумаге, чертил размашистые дуги, линии и завитки, точил карандаш и штриховал, близко наклоняясь к листу…       Изрисовав третий лист, он откинулся на спинку стула, тяжело дыша:       — Всё. Я всё, или я сейчас сдохну и усну и просплю самолёт и я умру и ты огорчишься, — под взглядом Ричарда Нил рассмеялся, — не смотри так, не умру, не умру. Иди посмотри и скажи мне что-то приятное. Гормоны счастья рассыплются, и я, может, без кофе ещё сколько-то протяну.       Ричард подошёл всё так же бесшумно и нерешительно… Он принял листы в свои руки.       Он увидел себя. Наброски были разбросаны, смазанные линии плеч и рук переплетались, создавая коллаж, повороты головы перетекали одна в другую движением…       Он был остроносым. Его губы были тонкими и твёрдо очерчёнными. Складка кожи на шее у челюсти и отстранённый взгляд, обращённый вниз, и случайное, мимолётное выражение приподнятой в невысказанном слове верхней губы… Он не знал, что сказать. Его руки дрожали, он жадно ловил каждую деталь портретов — и уже думал о том, как сохранить их, чтобы не смазался грифель.       — Я тебе файлы дам, — сказал Нил успокаивающе, словно прочёл его мысли, — файлы и папку.       — С… Спасибо. Спасибо, Нил, спасибо.       Ричард схватил его за руку, вцепился в его ладонь — маленькую, полную, шершавую на тыльной стороне. Его плечи тряслись. Нил накрыл его руку своей:       — Тихо, тихо. Ричард, всё будет нормально. Тебе не нужны эти портреты, ты увидел себя чужими глазами, и вот так, по тому, что тебе понравилось и не понравилось, ты сможешь найти то, кем ты хочешь быть.       — Мне всё понравилось. Всё.       — Ну так ты хороший.       Ричард уставился на него, дрожаще вдыхая.       — Ты хороший. Ты добрый. Ты молодец. Не совершай моих ошибок, не… — Нил поджал губы и тяжело выдохнул через нос. Он колебался, — Ричард… Хочешь, я покажу тебе что-то очень, очень личное?       — Если ты хочешь.       — Принеси чемодан, пожалуйста, вон стоит.       Ричард повиновался, сел на пол с чемоданом, Нил спустился к нему и вынул вещи. На дне чемодана была прямоугольная дощечка, обёрнутая воздухопроницаемыми простынями… Нил бережно развернул её, его дыхание дрогнуло, он постелил одну из своих футболок, потом, поколебавшись, ещё одну, на полу, и осторожно положил картину на пол.       — Смотри.       Ричард смотрел.       В ответ на него смотрел сероглазый волк — прямо и распахнуто, пригнувшись на передних лапах… Поза была бы враждебной, если бы не чутко поднятые уши. Морда волка была прямоугольная, линия, нисходящая от носа, была кривой и расщеплённой, уходила в правую ноздрю, рассекалась, обнажая клыки. Волк был молодым, с неестественно длинными лапами и худым телом… За ним была серая пустота дверного проёма. Фона не было, вокруг была чернота, и Ричард трепетал — ему казалось, что волк вот-вот шагнёт ближе с холста.       Он услышал свистящее шмыганье и наконец оторвал взгляд к Нилу. У того на глазах были слёзы, его лицо было устало-скорбным — он даже не попытался вытереть щёки или прокашляться, прежде чем говорить. Его плечи безвольно поникли:       — Добрый волк, идущий в темноте, способный заменить луну своим глухим сиянием, — помолчав, он пояснил, — это название. Если что. Но я не могу это показать. Это надо будет представлять, а я буду просто сидеть рыдать на сцене.       Ричард слушал, не смея двинуться. Он ощущал вес и хрупкость чужого горя, это было похоже на медицинскую помощь — филигранная осторожность движений, чуткость и созерцание. Он понял, что тоже хочет любви — взаимной, искренней и человечной, вечной — потому что для неё не будет понятия времени, потому что она будет выше инстинктов выживания и шпионских игр.       Нил говорил тихо.       — Я сидел в темноте. Я мучился и ходил кругами, как цепной пёс — вокруг одного и того же, неисправимого… Я охрип от криков и именно благодаря этому ментальному, блять, брейкдансу, я смог потом поступить в университет — потому что, когда я встретился с чем-то, что обессилило меня, повергло меня даже не в детскую, а в животную истерику, у моего отца не осталось выбора, кроме как признать, что я ребёнок. Ребёнок, который горевал. Я мучился от всего и сразу и крик лился из меня, как кровь из артерии — непрерывно, непрерывно. И он пришёл.       Недолгое молчание, хрупкое, как вдох воздуха ночной весны.       — Он пришёл ко мне и смотрел на меня — я был уверен, что сошёл с ума, я ни во что никогда не верил. Он был лаконичен и мог бы показаться строгим, но это просто была его нежность, другую он не выучил. Он сказал мне: «Скажи».       Нил коротко прыснул и развёл руками:       — «Скажи». «Расскажи». Я с ним аж спорил. Я даже кричал на него. Я говорил ему, что то, что я скажу, неважно. Я говорил, что умру, если скажу — он говорил, что умру, если буду молчать. Я сказал ему о том, о чём нельзя говорить, потому что это непроизносимое заклинание пытки — и он говорит мне: «Я здесь не поэтому», — Нил улыбнулся, — вот тогда-то я на него разозлился…       Ричард понял, что тоже улыбается — с тихой, печальной нежностью принятия.       — Ах, не поэтому! Да ничего ты не понимаешь! При чём тут я, не мне нужна помощь — если ты пришёл, взаправду, то не для меня, не за мной, не меня нужно спасать! Он рычал и рычал, чтобы я сказал правду, нависал надо мной своими зубами, и вот наконец я заорал.       Нил помолчал.       — Я заорал, что мне плохо.       Ричард замер.       — Потом я ревел ему в шерсть. Потом я признался, во скольком себя виню. Потом я, наконец, смог уснуть. Он наблюдал за мной из углов всякий раз, когда я думал о глупостях — как будто мои неприятности тоже были заклинанием, заклинанием призыва, — Нил рассмеялся, — ну и признание, а? Ричард, я преступник века. Мне было плохо, ты представь себе. Было плохо и я себя винил. Мне пришлось себя простить, иначе я бы не выжил — и Бог его знает как, но он потянулся ко мне, чтобы сказать это. Он приходил лежать у меня под кроватью, таился за дверями и смотрел на мою комнату сквозь окно, как будто не знал, будут ли ему рады — или уже решил, что не будут. Я оставлял окно открытым… Он подходил только зимой, чтобы посмотреть на меня этим своим взглядом гранита после дождя, чтобы молча сказать — закрой окно, холодно. Я закрывал и смотрел на него сквозь стекло.       Нил посмотрел на Ричарда, и слёзы за стёклами его очков блестели, как звёздное небо:       — Не повторяй моих ошибок, Ричард. Не вырывай из себя всё на свете, чтобы не чувствовать боли — когда ты убегаешь от себя, ты убегаешь от всего самого дорогого. Много у кого не было в жизни красоты, а мозг и тело даются нам один раз, чтобы испытать несколько десятилетий коктейля гормонов и оставить что-то большее за собой. Скорбь — это переодетая любовь, то, что болит — это переодетое счастье. Это больно признавать. Поверь. Я спросил у него, когда проплакался, на рассвете, спросил — что, только и всего? Ты пришёл всего лишь за этим? Всё так просто? Сказать, что мне плохо? А он мне говорит — ты был готов дать мне себя загрызть, лишь бы только не выговаривать.       Спустя месяц, вернувшись в Великобританию, Ричард, замаскированный, ненадолго исчезнувший, как призрак — ему был положен короткий досуг после успешно исполненного задания — шёл по улицам Западного Илинга.       Он шёл навестить свою мать.