Алкагест и оксид-хлорид сурьмы

      «Агент Британской разведки». Прочитанное в уме — три эффектных смысловых удара, воскрешающие в уме картинку мужчины, стоящего напротив красной стены и выхватывающего пистолет… Почему стена была красной, Ричард не понимал.       Сказанное вслух — громоздко. Как напоминание о сути его работы.       Ему не стоило приходить на встречу, не стоило всматриваться, не стоило воскрешать то, что забыто…       — И он выдал: «если бы ты не притащил её сюда, она бы не умерла».       Тишина. Джон Портер прислушивался.       — И понимаете, я видел, что он хочет сказать что-нибудь — что угодно, но всё уже произошло. Как ты отменишь объявление войны? Машины времени же нет. Хоть убейся. Как отменить нож, который уже по самую рукоять — даже если ты спохватился, и не хотел, и надеялся на какое-то безоговорочное семейное тепло под шелухой ненависти. Мы же надеемся, что в коконе лжи хранится правда — а кокон только затем, чтобы правда сохранилась. После этого я не сказал ему ни слова. Я собрал ноги в руки, ещё некоторое время поработал, собрался с силами и ушёл.       Нил развел руками и постучал пяткой по сцене. Этот жест был рефреном.       На слайде была его картина «Папа Отец». Историю рассказывало как название картины, так и изображение — левая сторона Отца была человечна, правая была освежёвана. Ни глаз, ни ушей — только рот.       У Сына были только глаза — в своём блоге Нил объяснил, что это потому, что Сын всю жизнь ничего не мог сделать, только смотреть…       Смотрел ли Ричард? Видел ли Ричард?       Мог ли Ричард что-то сделать?..       У Нила Блейка не было матери, только отец. У Ричарда была мать.       Он больше никогда её не увидит — он агент, у него нет семьи, у него нет привязанностей, Джон Портер мёртв по собственному желанию, почему он снова и снова возвращается на эти «объяснялки», почему ему так хочется заглянуть на портрет семейной жизни?       Почему ему так интересна картина чужой кухни, почему ему хочется проникнуться этой квартирой? Почему он смотрит и смотрит на отрисованный в совершенстве двор в пригороде — на ветви ореха и протоптанную дорогу, на островки спорыша и заброшенный курятник…       Сидит в террариуме, трахает волчицу, смотрит на курятник. Зверь в цирке.       На выходе его окликнули:       — Я вообще-то фигурально выражался!       Ричард замер, узнав голос — высокий, теперь неприкрыто женственный в своей визгливости. Гемафродит, так Нил сказал… Ричард обернулся, чтобы посмотреть на него.       Он уходил из зала последним — Нил ушёл из него первым. Слушателям, как всегда, нужно было оправиться. Кто-то рыдал в голос. Нил на сайте высказался, что он занимается эмоциональной проституцией, эксгибиционизмом. «Рассматривая чужие кишки, можно разобраться в своих».       — Что вы… Ты имеешь в виду? — Ричард вздохнул, заталкивая кулаки в карманы.       — Чтобы ты сходил на мои объяснялки и что-то понял. Я фигурально выражался. Нашёл чем заниматься.       Он прав. Ричард тратит здесь время, ему здесь нечего искать, ему не в чём разбираться — кроме миссии, миссия не в этом зале, а в особняке рядом с Палаццо Массимо Д’Адзельо…       — Зачем?       От Нила пахло алкоголем — уже, или запах приелся. Волосы были растрёпанные, глаза — красные. Он не буянил и вещал со сцены, как по сценарию, а своё опьянение вливал в истории, которые рассказывал.       — Ты не боишься болезней сердца? — спросил Ричард вместо ответа.       Нил рассмеялся:       — Что мертво, тому не умереть, Ричард. Мне не страшно.       — С какой это радости тебе не страшно?       — А с какой радости тебе есть дело?       Добро, надежда, общечеловеческие ценности… Ричард отвернулся. Он пришёл без сценария, без суфлёра…       — Почему тебе не страшно? — спросил он тише.       Ричард бы тоже с радостью умер — без радости, просто с пониманием долга… Но Нил же был другим. У него была жизнь, семья, отец ещё жив, в конце концов. Зачем он…       Нил тяжело вздохнул:       — Вот ты меня от Люпо выгнал, а я бы там спокойно нарвался на рожон. Я планировал сделать тост.       — Тост?       Нил поднял воображаемый бокал, усмехнулся и склонил голову набок:       — Пусть умрут все, кого вы любите. У вас от этого будет… Замечательная карьера.       Ричарда бросило в дрожь, он снова вспомнил о том, что у него есть мать. Он отвернулся и ушёл вниз по улице.       — Хороший мальчик, отпугивайся! — рассмеялся Нил. — Прощай! Не дай милфе себя сожрать!       Ричард шёл быстрее и быстрее. Эти слова, презрительное «милфа», которое сводило его миссию до желания прильнуть к материнским сиськам, это пожелание…       У Нила был безжизненный, горький смех — без визгливости. Он не забывался.       Потом, снова заплутав в его блог — по случайным цифровым путям, которыми в постели со спящей «милфой» хочется убежать от своих мыслей — Ричард увидел портрет.       Женщина-волчица улыбалась. Картина была нарисована неряшливыми, размашистыми мазками — и нарисована разорванной; сквозь открывшиеся обрывки холста проглядывала другая реальность, где красная помада была размазанной кровью, зубы — клыками, глаз — холодным, изящная седина — серой шерстью, грудь — дряблой молочной железой…       Карикатура не была подписана, но адресат был очевиден. Ричард покосился на спящую Альбину Люпо.       Если он не сделает что-нибудь, этому художнику конец.