Агата. Век XVIII

Граф Глеб Самойлов открыл глаза, сладко потянулся и позвонил в колокольчик. Вошел камердинер: - Доброе утро, Ваше Сиятельство, - камердинер открыл шторы. - Желаете каву? - Нет. Перепил я вчера, - граф поморщился от яркого света, - принеси-ка лучше чай. Который час? - Час дня. Ваша почта, - вопросительно протянул камердинер, держа в руках стопку писем и как бы спрашивая, положить ее на письменный столик или отдать в руки графу. Последние месяцы граф полюбил читать почту сразу, как проснется. Граф забрал письма, быстро просмотрел и вытянул одно: - Захар, вскрой его. И дай еще мне клюквы да рассолу. Голова болит. Камердинер открыл письмо перочинным ножиком, передал графу. - Апраксины приглашают на ужин к восьми, будут только домашние и музицирование, - сообщил граф, пробежавшись глазами по бумаге. - Пойдете? – вежливо осведомился камердинер. - А что делать? Пойду. Приготовь подходящую одежду. - Какую, например? - Захарушка, выбери на свой вкус, - отмахнулся граф. Захар довольно поклонился. В мрачном или задумчивом настроении, что бывало нередко, граф ходил по дому расхристанный, чем приводил своего камердинера в отчаяние. Вдовствующая графиня, когда приезжала в Петербург, указывала сыну на его внешний вид, и граф вынужден был держаться рамок приличий, но нынче Её Сиятельство все чаще жила в имении, и Захар сам себя назначил блюстителем графского достоинства, по возможности одевая барина уж если не «по параду», то хотя бы подобающе времени суток. - Да не переусердствуй, - крикнул он ему вслед. - Без изысков, но с удобствами. Камердинер разочарованно поджал губы, опять склонился и вышел. Граф встал, попил воды, дошел до ночного горшка за ширмою, облачился в халат и поглядел на улицу. Окна выходили на мостовую. Прохожие шагали по своим делам, проехал молодой всадник. Граф снова поморщился и вернулся в постель. Камердинер принес чай, клюкву, рассол и бублики с маслом. - Желаете кушать в постели? Глеб кивнул и махнул рукой на прикроватную тумбочку, сделанную не по моде, но по графскому заказу – достаточно широкой. - Спасибо, Захар. Переодеваться не стану, ты свободен. Захар поклонился и удалился. Граф отхлебнул рассола, запил чаем, забрался под одеяло и принялся сосать клюкву. Кастраты у Апраксиных пели усладительно. Особенно в душу запал один. Да нет, не похож он на кастрата. Роста среднего - с графа, руки-ноги пропорциональные, шея мощная, голос высокий, но мужской. Обычный тенор. Собою хорош. Темные очи из-под белых буклей так и жгли. «Ах, какое мне дело до апраксинских музыкантов!» Граф с омерзением выплюнул на тарелку клюквенную шкурку, допил чай и лег в скверном расположении духа. Стареет. Балы переносит по-прежнему стойко, но гулянья опосля уже тяжелы. Прелестная барышня из ресторана была горяча - на нее все силы ушли. Что было дальше, граф не помнил. Он посмотрел в окно. Серое небо, похмелье и неудовольствие. Когда в последний раз посещала муза, он не помнил - давно было. Граф прислушался к себе. В голове только туман и никакой поэзии. Лучше всего забыться снова. Он повернулся на бок и закрыл глаза. Выбор Захара – розовый теплый камзол, шитый золотыми нитями – Глеб одобрил молча, но от цветных туфель с камнями, отказался. - Кто я тебе, Людовик XIV? Зачем меня разряжать на семейный ужин? - Ваше Сиятельство не дурнее Людовика XIV, а на мой вкус, - чопорно добавил камердинер, застегивая на Глебе жилетку, - смею сказать, и лучше. Взгляд графа потеплел, улыбка тронула его губы. - Подай обычных туфель, темных, с серебряной пряжкой и стразами. Как у Людовика XIV, - бросил он иронично и поклонился на манер французских вельмож прошлого столетия. - Шляпы не хватает, - засмеялся граф, - во-о-от с таким пером. Он жеманно показал, какое перо должно быть. - Ты бы с радостью водрузил ее на меня. - Нынче парики носят, Ваше Сиятельство. Вы непременно наденете? - Непременно не стану. Парики, слава Богородице, из моды выходят. Нынче ходить без парика не есть неприлично, - Глеб просунул руки в рукава кафтана, - если свои волосы позволяют. Камердинер скорбно кивнул, как бы говоря, что ничего другого от графа не ждал, застегнул верхние пуговицы кафтана, выправил кружева шейного платка и изящные рукава сорочки. - Садитесь, барин, расчешу вам кудри. У Людовика, - приговаривал Захар, ловко орудуя гребнем, когда Глеб сел за будуарный столик, - лысина была, вот он парики-то в моду и ввел. А у нашего барина такие кудри… Не каждая барышня похвастается, а лишится чувств от их красоты – каждая. - Ох и болтун ты у меня. Сошлю тебя к матушке в деревню, - без улыбки сказал граф. - Не сошлёте, - уверенно парировал слуга. - Это кто ж мне помешает? - Без меня вы будете ходить по дому в ночной сорочке, как привидение, пугая слуг и котов. - Да, котам я особенно отвратителен, - усмехнулся граф, глядя в зеркало.