Агата. Век XVIII

Вечером в доме Апраксиных были граф с графиней, старшая дочь с мужем, средняя дочь и сын, юная племянница, что гостила у них, какой-то грузный господин с женой, которых Вадим до сегодняшнего дня не видел, и граф Самойлов. После ужина господа перешли из столовой в гостиную, где их ожидали напитки и музыканты. В светлой зале, уставленной свечами по периметру, неподалёку с расставленными для гостей и хозяев диванами, стоял роскошный фламандский клавесин. Музыкант Вадим, приглашённый на работу в этот вечер, в нём души не чаял. На итальянских клавесинах можно было играть итальянскую музыку, но французская звучала дурно, на французских клавесинах хорошо игралась французская музыка, но плохо – итальянская; фламандский клавесин позволял исполнять музыку любую. В съемных комнатах у Вадима стоял клавесин попроще, и, хотя не каждый простой музыкант мог позволить себе держать дома сей инструмент, а тому, кому кошелёк позволял, не стоило роптать на судьбу, Вадим испытывал ни с чем не сравнимое удовольствие от игры на фламандском клавесине. Вадиму повезло однажды получить приглашение на работу в дом Апраксиных, а дорогой инструмент в барском доме он почитал за особое везение. Работать на музыкальную семью, которая ценила свои и чужие дарования - это тебе не на валторне играть на парадах да смотрах. Валторнистам, конечно, платили больше, за один день Вадим, бывало, зарабатывал - неслыханное дело! - по десять рублей. Бросать он прибыльное ремесло не собирался, да только не был Вадим в душе ремесленником. И стала работа в графском доме настоящей отрадой. Последние недели Вадим трудился над переложением скрипичного кончерто гроссо для клавира, и с нетерпеливым волнением ожидал минуты, когда сможет представить свою транскрипцию публике. - Прошу вас, начинайте, - попросил граф, когда все расселись по диванам и стульям. Музыканты поклонились, и Вадим почувствовал, что лента некрепко держит волосы. Должно было ходить в париках, но Вадим позволял себе являться к Апраксиным на домашний вечер без непременной части туалета. Должно играть и петь салонную музыку, а у Апраксиных играли и пели, к чему душа лежала. Худой и высокий немолодой мужчина в парике, стоя поблизости к клавесину, легко вскинул на плечо скрипку и замер в ожидании. Виолончелист сел на стул подле скрипача. Вадим прошёл к клавесину, сел на табурет, откидывая полы синего камзола, посмотрел на своих коллег и, убедившись в их готовности, поднял руки к инструменту. Первая часть сонаты исполнялась скоро: Вадим живо наклонялся или вскидывал голову вслед за движением музыки, его большие, крепкие руки с толстыми пальцами легко порхали по клавиатуре и совсем не были похожи на длинные, утончённые пальцы пианистов. Граф Апраксин выражал волнение от соприкосновения с прекрасным, приподнимая брови; подбородок апраксинской племянницы следовал за энергичным музыкальным рисунком верх и вниз или внезапно наклонялся вперед; граф Самойлов время от времени быстро кивал головой, как это делают военные, отдавая честь, будто одобрял игру. Во второй, медленной, части сонаты Вадим играл не спеша, плавно склонялся корпусом к клавесину, внимал пению скрипки с виолончелью, брал какой-то аккорд и, закрывая глаза, вслушивался в него. Господин Куракин, муж старшей дочери, тоже во что-то вслушивался с закрытыми глазами. Голова его тихонько клонилась вниз и непременно достигла бы груди, но грянула третья, оживленная, часть сонаты - музыканты старались из всех сил. Господин Куракин ошарашенно открыл глаза и тут же придал лицу солидное выражение. Дерзко естественные волосы пианиста, перехваченные лентой, от быстрой игры выбились из нетугого узла, и несколько кудрявых прядей падали музыканту на щёки и лоб. Вадим вскидывал голову, отбрасывая волосы, но немного погодя они возвращались назад. Глядя на непослушные пряди, Глеб испытывал странную двойственность чувств: его раздражали и притягивали эти волосы одновременно. Раздражали, потому что досадно отвлекали от музыки и музыканта, а почему притягивали, Глеб и сам не ведал, но заворожённо смотрел, как темная прядь снова и снова скользит по щеке. Слушатели нашли игру музыкантов прелестной и уговорили маленькую Соню, хозяйскую племянницу, что-нибудь им исполнить. Для своего возраста Соня музицировала виртуозно, но жалобно попросила не заставлять её петь. - Как желаете, Сонечка, - сказал дородный гость Апраксиных, - но больно мне хочется еще раз насладиться той пасторалью…м-м… что-то про пастушку. Её однажды исполняли под ваш аккомпанемент. - Перголези? Ах, Иван Сергеевич, как же быть? Это женская партия, - пришла на помощь племяннице хозяйка дома. - Соня петь не желает, а кастратов у нас сегодня нет. - Отчего же, - нерешительно возразила Соня, - песня по силам тенору. Среди вас есть тенор, знакомый с песней? - обратилась она к музыкантам. - Я спою, - Вадим подошел ближе к гостям, - я знаю это произведение. Иван Сергеевич, польщенный, заёрзал, приготовившись слушать. Соня вступила, кивнула Вадиму, и он запел: «Ах, зачем я не лужайка, Ведь на ней пастушка спит? Сладко спит моя пастушка, Сам Амур ее хранит. Ах, зачем я не прохладный, Ей любезный ветерок? Иль под милыми стопами Распустившийся цветок?» «Есть что-то неправильное в пении этого Вадима», - думал граф Самойлов. «С ангелоподобными голосами кастратов нельзя сравнить его, не сравнить его с идеальными оперными дивами, он бы проиграл им, не начав борьбу, но эта неправильность лишь подчёркивает его чарующее исполнение». «Ах, зачем волной прозрачной Не могу её ласкать? Или тканью прихотливой Стан прелестный обнимать? Ах, зачем зеркальной гладью Не ловлю ее черты, Посылая ей улыбку Отраженной красоты?» Не только Иван Сергеевич наслаждался пасторалью. Сердце графа забилось чаще от звуков прелестной песни, но графу отчего-то показался этот трепет не уместным, и чем волнительнее становилось на душе, тем равнодушнее делалось его лицо. «Ах, зачем волшебной грёзой Не могу ее привлечь? Иль отбросив все сомненья, Повести от сердца речь? Тем, что прелестью своею Можно милую пленить, В честолюбье непомерном Я хотел бы сразу быть» - Обворожительно! – похлопал Иван Сергеевич огромными, мясистыми ладонями сделавшему приятность музыканту. - Какой вечер без народной песни? – возгласил граф Апраксин. - В других гостиных – пожалуйста, но не в нашем доме. Прошу вас, исполним что-нибудь русское! Милый граф, вы споёте нам? - С радостью, граф, - откликнулся Глеб. - Но, если не возражаете, сперва бы послушал ваших музыкантов. - Начинайте, господа, мы вступим, - махнул хозяин дома. Музыканты переглянулись, Вадим кивнул и затянул: «Разлука, ты, разлука, чужая сторона» Граф Самойлов, несколько минут назад не желавший признаваться в своей очарованности талантом певца, вдруг встрепенулся и с первых же слов, вставая, ловко подхватил красивым баритоном: «Никто нас не разлучит, лишь мать-сыра земля» Старшая дочь хотела было вступить вслед за графом, но осеклась, и остальные члены семьи, гости и музыканты, не сговариваясь, не присоединились к поющим. Соня по-детски приоткрыла рот, зачарованная, и даже господин Куракин, глухой к музыке и искусству любому, вытянулся во внимании. «Никто нас не разлучит, лишь мать-сыра земля» Родные, понятные каждому русскому напевы, впитанные с молоком матери, успокаивали, сушили слезы, баюкали в своих отеческих объятых, придавали сил и возвращали к жизни. «Зачем нам разлучаться, Зачем в разлуке жить? Не лучше ль обвенчаться И друг друга любить?» Вадим закончил на несколько нот выше графа - вышло ладно. - Браво, браво, - слушатели рукоплескали. - Ах, - воскликнула маленькая Соня, - если бы голоса, как души, венчали на небе, то ваши повенчаны с рождения! На земле им осталось лишь разыскать друг друга. Вадим вспыхнул. Щёки графа стали одного цвета с камзолом. Не смея взглянуть на музыканта, он постарался невозмутимо улыбнуться. - Сонечка, что ты такое говоришь! – графиня Апраксина немедля поспешила на помощь графу, но сразу не нашлась, как возместить ущерб от слов племянницы. Её выручил муж. - Устами ребёнка глаголет истина, - примиряющие развел руками граф. - Соня со свойственной юности прямотой выразила то, чем, я уверен, исполнился каждый. Господин граф и господин музыкант - истинная правда - сошлись голосами так, будто спевались вместе месяцами. В доме Апраксиных ценят музыкальный талант каждого, ибо он послан Богом, и перед ним мы все равны. Граф Самойлов отвесил поклон. - Благодарю, - он овладел собой и взглянул наконец на Вадима. - Какую замечательную пару мы с вами составили, господин музыкант. - Благодарю вас, Ваше Сиятельство, - поклонился Вадим графу. - Право же, наши голоса удивительным образом подошли друг другу, это ли не чудо искусства? - Вы очень добры, Ваше Сиятельство, – Вадим снова склонился. - Я обязан однажды пригласить вас к себе. - Почту за честь, - музыкант наклонил голову в третий раз. - Мы даже господина поручика, - граф Самойлов хитро посмотрел на мужа старшей дочери Апраксиных, - чуть не обратили в свою веру. Присутствующие засмеялись, зная равнодушие зятя к искусствам. - Будьте так добры, обратите его в вашу веру, граф, - с притворным отчаянием вскричала Елена Куракина - Дорогой граф, - графиня Апраксина улыбнулась, - вы не оставите нас без удовольствия слушать вашу игру? - Как я могу отказать даме? – граф Самойлов очаровательно склонил кудрявую голову. - Гусли графу! Вадим слегка приподнял тонкую бровь: граф играет на гуслях? Граф Самойлов удобно расположился на стуле перед слушателями, взмахнул белой пухлой кистью, вслед за которой затрепетали тончайшие кружева сорочки, и коснулся струн. Полилась божественная музыка. Граф музицировал на гуслях блестяще, он умел играть и светскую музыку, и народную. Вадиму стало любопытно, где и как благородный граф научился играть на мужицком инструменте, но никто из присутствующих вопроса ему такого не задал – окружение, верно, хорошо знало о способности графа. Вадиму страсть как захотелось познакомиться с одарённым гусляром, но разве мог он вот так, за здрастье, заводить дружбу с графьями. - Граф Самойлов, сегодня вы превзошли в шутках и остротах самого себя, - с кокетливой улыбкой сообщила графиня Апраксина, когда графа провожали домой. - Влияние прекрасных дам не проходит бесследно, - вернул галантность граф. Вечером в кровати уставший, но довольный, он вспоминал приятные мгновения. Граф слишком много съел, слишком много выпил, слишком много шутил – и вообще чертовски хорошо провёл время. Перед глазами всплыли руки пианиста - необычные для пианиста, такие же большие и пухлые, как у него. Вспомнил, как кудри падали тому на лицо, как забавно он их откидывал назад, и как они с настойчивостью снова лезли на глаза. - Вот как я выгляжу со стороны, - фыркнул граф. Глеб проснулся рано, несмотря на то, что уснул ближе к рассвету, и позвонил в колокольчик. - Доброе утра, Ваше Сиятельство, - вошёл камердинер, - раненько вы сегодня. Здоровы ли? - Не знаю, - буркнул Глеб. - Неси мне каву. Вместе с кофе камердинер принес письмо от барона и помог графу облачиться в домашний халат поверх ночной сорочки. - Спасибо, Захар, - сказал граф ему. - Пока всё, ступай. Нет, погоди. Подай перочинный ножик со стола. И Стёпку позови - пусть камин лучше растопит. Зябну я. Камердинер выполнил требования и удалился. Граф повыше расположил подушки у изголовья, сковырнул ножом печать, отхлебнул кофе и принялся читать. «Любезный мой граф» Глеб скривился. Знакомство с бароном Строгановым, которое первое время доставляло ему столько новых впечатлений и телесных радостей, стало тяготить, но Глеб не умел его закончить. Новизна ощущений пропала, встречи перестали иметь смысл. Граф всё тянул и изредка встречался с бароном в надежде, что однажды наскучит тому, но чем дальше отдалялся Глеб, тем сильнее преследовал барон. «Как Ваше драгоценное здоровье? На днях, я слыхал, Вы ужинали у Апраксиных, на другой день вас видели в парке, а вечер вы снова провели у Апраксиных. Ей-богу, начинаю думать, что эти Апраксины Вас околдовали. Моя жена уехала в поместье, приглашаю отужинать у меня дома сегодня вечером и насладиться богословским диспутом, который только возможен, когда нам никто не мешает. Всегда Ваш, барон Строганов» Развлекавшая на первых порах нарочитая распущенность барона стала очень раздражать. Глеб небрежно швырнул письмо на тумбочку, но промахнулся - письмо упало на пол. Он проследил за ним взглядом, как котёнок, потянулся на кровати, улыбнулся, взял чашку с остывшим кофе, подлили себе горячего и с удовольствием отхлебнул. Какой чудный сегодня день! Сама жизнь приносит радость. Понежившись еще несколько минут в постели, граф забрал поднос с кавой и сел с ним за круглый письменный стол. Сперва дела. Откуда-то возникла решимость, и граф непривычно для себя прямо ответил барону. «Дорогой барон! Благодарю за приглашение. С большим сожалением вынужден его отклонить. Я внезапно и остро осознал, как тоскую по прелестным созданиям. На мою удачу, знакомая гречанка заглянула в гости, и я не смею её расстраивать излишним вниманием к другим. Она столь же ревнива, сколь желанна. Ваш граф С.» - Захар! - крикнул Глеб. - Отправьте это письмо. Глеб блаженно улыбнулся, потягиваясь на стуле. С неприятными делами покончено, пора уделить время иностранной барышне. Он легко потянул гречанку за рукав, усадил на предплечье и произнес с легким укором: - Как давно вас не было, сударыня. Я скучал. Муза спорхнула на листок перед графом и обратилась в темноволосого мужчину. Глеб удобнее устроил перо в руке, обмакнул его в чернила, задумчиво поводил пухом по губам и посмотрел перед собой рассеянным взглядом. По белой сорочке растеклось чернильное пятно. Муза засмеялась. Граф улыбнулся и написал: "Где царица-ночь рассыпает звезды, Звезды вьют гнездо - мы идем по гнездам". Он поднял голову от листка и уставился в никуда. Где-то там он увидел строки, которые еще не имели законченной формы, начала и конца. Рот его приоткрылся. Это были образы, но, если успеть их схватить и верно донести до бумаги, образы могут превратиться в стихи. Он опять склонил голову и принялся быстро писать, пока слова не улетучились: "Где течёт река, русалки строят глазки. Там, наверняка, мы умрем от ласки". Глеб несколько раз пробежался глазами по строкам, повторяя губами прочитанное и соображая, что можно исправить или добавить. В строке «Где течёт река, русалки строят глазки» лишний слог ломал размер, и Глеб, ненадолго задумавшись, заменил «русалки» на «мавки». Прочёл опять. Потерялась музыкальность. Слово «русалка» с его «р, с, л» благозвучнее вписывалось в строку. Глеб вернул «русалок» на место, пожевал губу и зачеркнул «ру»: - Салки… Галки. Палки… Грелки, разрази их гром! - он раздосадовано отбросил перо. Посидел немного, неаристократично шмыгнул носом, взял чистый лист и переписал первый вариант. Внушения учителя словесности не прошли даром - он подумает над строкой позже. Глеб вслух прочитал четверостишие целиком, дважды повторил «мы умрём от ласки», засмеялся легко и радостно, почесал пером за ухом, отчего еще больше измазался чернилами и снова поглядел в никуда. В такие мгновенья он ощущал себя настоящим поэтом. Он им был. Граф всё еще наслаждался компанией греческой прелестницы, которая, балуясь, обращалась в русского господина в синем камзоле, как пришел ответ от барона: «Желаю хорошо провести время в компании гречанки. Надеюсь, она не хуже меня разбирается в том искусстве, которое вы цените превыше всего». Глеб ухмыльнулся. - Плохо ты меня знаешь, любезный друг, - произнес он вслух, размахивая пером. - Я и сам не разгадал, какое искусство люблю больше, - Глеб посмотрел на свои измазанные чернилами ладони. - Наверное, это? Граф позвал камердинера и приказал подавать завтрак, он же обед. - После обеда пойду гулять в парк - весна пришла в Петербург. Захар привычно собрал раскиданные возле стола смятые листы бумаги. Он не выкинет их сразу, а сложит в мешок и уберёт в гардеробную комнату на тот случай, если внезапно ополоумевший граф вновь прибежит к нему среди ночи с требованием вернуть мусор, то бишь, черновики, выкинутые по ошибке. А как их вернуть, когда ими печь растапливали. Спустя время, если граф не хватится мусора, им можно будет, не дрогнув, топить камины. Захар-то читал эти черновики - ничего особенного, жёг бы их без канители. Жениться бы барину… Камердинер выпрямился, посмотрел в окно, за которым тёплый ветерок конца мая играл листьями, и согласился с графом.